Страница 95 из 273
К стоянке мы вышли с рассветом. Завидев нас, Она-Брать-Ягоды вскочила на ноги с воплем, разбудившим и ее недужную дочь, и Взморник, на что ни та ни другая ничуть не обиделись. Вскоре мы все принялись за еду, и, хотя каждый съел немало, уверен, я проглотил больше всех – так много, что Он-Загонять-Овцы не мог скрыть изумления пополам с восхищением. Даже хозяйская дочь, еще накануне вечером лежавшая пластом, управилась с изрядной порцией – у нас дома, на Ящерице, под такую потребуется одна из самых больших тарелок.
После еды Она-Брать-Ягоды показала нам, как закоптит остальное, соорудив из зеленых ветвей нечто наподобие вешала для тонких полосок мяса. Попутно мы сговорились, что Он-Загонять-Овцы с сыном помогут нам со Взморник перетащить к шлюпу мясо, сколько сумеют унести, а взамен им останется шкура (шкуру Она-Брать-Ягоды к нашему уходу со стоянки уже начала выскабливать) и, конечно, остатки туши крушибыка.
Сопровождаемые Малышом, мы вчетвером вернулись к убитому зверю, нагрузились нарубленным мясом, двинулись сквозь мелколесье к морю и вышли на берег невдалеке от шлюпа. Крайт, оказавшийся на борту, встретил наше прибытие едким сарказмом, попрекая нас со Взморник кровожадностью, достойной ингуми, и не в меру буйно смеясь над собственными остротами. Пока мы с тобою, Крапива, не поняли, что патера Кетцаль – ингум, я полагал, будто чувство юмора присуще исключительно людям. Опыт общения с Крайтом не раз заставил меня пожалеть, что это не так: его чувство юмора оказалось, во-первых, сверх меры развитым, а во-вторых, с черным юмором более отвратительного толка я, при всех своих долгих, далеких странствиях, не сталкивался никогда и нигде. Кстати, с тех пор мне довелось узнать, что Соседи, столь торжественно принимавшие меня той ночью, славятся склонностью к весьма изощренным шуткам.
После того как Он-Загонять-Овцы с сыном помогли нам спихнуть шлюп на воду, перетаскали на борт по мелководью принесенное ими мясо и вымылись в море, глава семейства отвел меня в сторону.
— Нравиться – нет, – сообщил он мне, указав подбородком в сторону Крайта.
Пришлось признаться, что мне Крайт тоже не слишком-то по сердцу.
— Ты бить, Бивень?
Я отрицательно покачал головой.
— Много бить, – посоветовал он и внезапно сменил предмет разговора: – Ты говорить Сосед?
Я кивнул.
— Что сказать?
Я призадумался. Хранить нашу беседу в секрете ни тот, другой Бивень, ни кто-либо из прочих Соседей отнюдь не просил и никаких клятв с меня не потребовал.
— Мы обменялись кровью. Я, – тут я коснулся своей груди, – за тебя и за всех прочих людей – всех мужчин, всех женщин и всех детей тоже. Сосед – за всех Соседей.
Он-Загонять-Овцы смерил меня пристальным взглядом.
— Ну а если уж я говорил за тебя, значит, могу рассказать о чем. Мы согласились, что туда, где есть люди, могут приходить и Соседи, – начал я, указав широким взмахом руки к горизонту, чем ясно (надеюсь) дал понять, что речь идет обо всем круговороте. – Что они могут навещать нас как гости, с миром и дружбой.
— Много хорошо! – в восторге закивал он.
— Вот и я так считаю, – ответил я. – Да, вправду.
Как только мы подняли паруса, они с сыном замахали нам с берега на прощание, и, отойдя так далеко в море, что уже не мог отличить на вид одного от другого, я все еще слышал их крики:
— Ты убить крушибык, Бивень!
* * *
Словами, которые ты, любезная моему сердцу Крапива, только что прочла, последними словами, написанными накануне вечером, я думал завершить эту часть своей повести, однако мне нужно рассказать еще кое-что, и здесь оно, пожалуй, придется как нельзя более к месту.
Оставляя Он-Загонять-Овцы с сыном на берегу, я полагал, что больше мы их никогда не увидим. Однако жизнь распорядилась иначе. Дабы отдать им должное, мне следует рассказать тебе здесь, сейчас, поскольку вчера я сим пренебрег, что, вернувшись к туше крушибыка, я был изрядно поражен его рогами, всеми четырьмя – хищно изогнутыми, с черными острыми кончиками, сплошь в затейливых бороздах, длиннее клинков меча. В восхищении осмотрев их, я спросил Он-Загонять-Овцы, что он намерен с ними делать, и он добросовестно перечислил все множество возможных применений для рога – все то, что мне следовало бы уяснить себе давным-давно: ведь имя сего предмета, как-никак, вполне мог бы носить кто-либо из моих родных.
При легком ветре (большего судьба нас не удостоила даже в изрядном отдалении от суши) для управления шлюпом с лихвой хватало Крайта, Малыша и меня, и посему Взморник решила, пользуясь случаем, закоптить как можно больше добытого мяса. К этой затее она подготовилась загодя, нарубив перед отплытием солидный запас зеленых побегов, обрезав их и соединив меж собою одной рукой не менее ловко, чем Она-Брать-Ягоды двумя, вот только наши запасы дров вскоре иссякли. Ничего не попишешь, пришлось нам с Крайтом, не успели мы обогнуть оконечность большой песчаной косы, нареченной мною Землей Огней, вновь отправляться на берег за топливом.
(По-моему, именно тогда, в который уж раз с горем пополам рубя ветви ножом Жилы, я твердо решил при первой же возможности обзавестись топором, хотя бы небольшим, а если раздобыть топор не удастся, по меньшей мере ножом побольше да потяжелее.)
К тому времени, как мы собрали весь сухой хворост, который сумели отыскать, не удаляясь чересчур далеко от берега, и погрузили добычу в шлюп, по пояс в воде таская охапки сучьев над головой, Короткое Солнце ускользнуло за пики далеких гор, и даже Крайт (почти все время лодырничавший), пожаловался на усталость. Что до меня и Взморник, мы вовсе валились с ног.