Страница 31 из 273
(А впрочем, Священным Окном ей вполне мог служить пустынный простор северного неба. Разве небо – не единственное Священное Окно, имеющееся у нас здесь, на Синем? Разве не в нем мы упорно стараемся прочесть веления богов, возможно, еще не бросивших нас на произвол судьбы?)
— Примите же, о бессмертные боги, в жертву сего прекрасного ложноокуня! Примите и услышьте наши мольбы, поведайте нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно. Однако же, если вам будет угодно противное..
Стоило ей произнести эти слова, меня охватило столь необычное ощущение, что я сомневаюсь, стоит ли о нем писать – все равно ведь никто не поверит.
Да-да, драгоценнейшая моя супруга, никто. Даже ты.
Конечно, я ничего не увидел и ничего не услышал, однако мне показалось, будто все небо от края до края заполнил (и то не уместился в нем целиком) лик Иносущего, такой огромный, что не охватишь взглядом.. будто я вижу его в единственном образе, доступном человеческому взору, – точно таким же, каким человек кажется муравью или, к примеру, блохе. Хочешь, считай мои ощущения полным вздором: я не раз и не два называл все это вздором сам. Но неужели же Иносущий, бог всех отверженных и одиноких, никак не мог вправду одарить благосклонностью этих двух женщин, по сути, живших в изгнании, на голой, со всех сторон омываемой морем скале? На чью, на чью долю может выпасть столько же невзгод, отчаяния, одиночества, сколько довелось пережить несчастной майтере Мрамор?
Обманывали меня чувства или нет, я преклонил колени.
Вновь повернувшись к алтарю, а стало быть, и ко мне, майтера Мрамор одним быстрым движением, внушившим мне серьезные опасения за целость моего большого пальца, взрезала рыбине брюхо. Едва я принял у нее нож, старушечьи пальцы сибиллы погрузились в брюшную полость, скользнули вдоль кишок так, словно каждый из них заканчивался невидимым глазом.
— Одна сторона для дарителя, сиречь для тебя, Бивень, и для авгура, сиречь для меня. Другая – для паствы и города. Не думаю, что..
Осекшись, она умолкла на полуслове, замерла, полуприсев, а голову запрокинув назад. Казалось, ее ослепший глаз и зияющая пустотой глазница пристально всматриваются в никуда.. а может, разглядывают клонящееся к закату солнце.
— Вижу.. вижу долгие странствия, страх, голод и холод, и душную, изнурительную жару. Затем – тьма. Тьма, снова тьма, ветер великой силы.. богатство и власть.. и ты, Бивень, верхом на звере о трех бивнях.
(Да, именно так она и выразилась.)
— Для меня.. тоже тьма. Тьма и любовь.. тьма, пока я, подняв взгляд, не взгляну далеко-далеко, а после.. после – свет и любовь.
С этим она умолкла – и, по моим ощущениям, умолкла надолго. Колени заныли, и я, приподнявшись, стряхнул свободной рукой больно впившиеся в кожу камешки.
— Поселение высматривает знамения в небе, но не найдет ничего. Ничего, кроме начертанного в брюхе вот этой рыбы.
Ну а теперь мне пора спать, да и писать, говоря откровенно, более почти не о чем. Как майтера ни уговаривала заночевать у них в хижине, я провел ночь на борту шлюпа. Несмотря на изрядную усталость, мне до самого утра не давали покоя сны, в которых я плыл, плыл, одолевая шторм за штормом, но берега так ни разу и не увидел.
* * *
Час весьма поздний. Дворец мой спит, однако я уснуть не могу. Еще недавно я зевал во весь рот, клюя носом над сим повествованием, но вот, поди ж ты! Попробую написать еще пару строк: возможно, это поможет уснуть.
Тебе, дорогая, не сомневаюсь, весьма интересно, что напророчила майтера и что сказала Мукор, наконец-то вернувшись к нам по завершении поисков Шелка.
Еще тебе наверняка интересно, в чем заключалась загадка трех рыбин. Об этом я, положа руку на сердце, не могу сказать ничего. Некоторые подозрения, конечно, имеются, но подкрепляющих их доказательств у меня нет.
Скажу, с твоего позволения, вот что. Как известно всякому знающему мореходу, любой остров – к примеру, хоть наш с тобой остров Ящерицы – что-то вроде торчащей из моря горы. Если море вдруг схлынет, мы обнаружим, что наша мельница выстроена вовсе не у подножья Утеса, а на самой его вершине. Таким образом, остров существует не только «на воздухе», но и в воде – вернее, под водой. Ниже, так сказать, уровня воздуха. К чему это все? У меня есть причины подозревать, что на острове, нареченном мною Скалой Мукор, нас было не трое, а четверо (Малыша в счет не берем). По-моему, Мукор общалась с этой четвертой особой некими способами, недоступными – или, если угодно, доступными – твоему пониманию в той же мере, что и моему. Не сомневаюсь, ты помнишь, как она являлась Шелку и прочим – в подземельях, на борту воздушного корабля и даже в собственной спальне Шелка. Возможно, здесь дело тоже в чем-то подобном.
Касательно меня пророчество майтеры сбылось от начала и до конца. Разумеется, ты можешь заметить: за исключением зверя о трех бивнях (с которым мы в скором времени разберемся отдельно), оно, дескать, уж очень расплывчато.. Да, так и есть, однако при этом оно, как я уже говорил, оказалось совершенно точным. Я вправду проделал весьма и весьма долгий путь, претерпел голод и жажду, холод и зной, и устрашающую темноту, о коей ты непременно прочтешь в моей повести, если, конечно, я когда-либо доведу ее до конца. Что же до прочего.. здесь, в Гаоне, я действительно распоряжаюсь огромными богатствами, а мои приказания исполняются беспрекословно.
Зверя о трех бивнях из пророчества майтеры мне довелось оседлать на Зеленом. Говоря откровенно, я и ту смертельную рану получил, сидя на его спине.. однако об этом не скажу больше ни слова: напрасные волнения нам с тобой ни к чему.
Ну а насчет вестей, принесенных Мукор.. нет, меня снова одолевает зевота. Повременим с развязкой до другого раза.