Волны и джунгли

Ночная клушица

«Шелк.. уйти», – напомнил себе черноперый крылатый красавец с багряным, точно кровь, клювом.

Ладно. Пускай. Ушел, а стало быть, нечего о нем и думать.

Да нет, это же он сам.. сам ушел.

Хотя – какая, собственно, разница?

Отблески воды внизу напомнили о жажде. Оглядев воду и ее границы и не заметив никаких опасностей, черноперый камнем рухнул с угрожающей высоты, уселся на ветку, нависшую над водой, огляделся вокруг. Каркнул. Оно ведь как? Порой каркнешь, а голодная тварь не выдержит, шевельнется..

Нет, никого. Никто не шевелится.

А внизу – вода. Прохладная, тихая, темная. Прохладная. Зовет. Манит.

Спорхнув вниз, на торчащую из воды верхушку до половины притопленного бревна, он вдруг вспомнил, что вдобавок порядком проголодался. Склонился, вытянул шею, распростер в стороны черные крылья, удерживая равновесие. Глянцевитый клюв цвета запекшейся крови слегка изогнут.. прекрасен, прекрасен на свой хищный, кровожадный манер, однако черноперый чересчур привык к собственному клюву, чтоб восхищаться им, как в былые времена. Рассудив так, он склонил голову набок, пригляделся к отражению, понимая (в отличие от большинства птиц), что видит себя самого – вот он на бревне, а вот он в воде, в точности как бревно отчасти на воздухе, отчасти же под водой.

— Птичка.. хор-роший! – Так прозвучал вынесенный им вердикт. – Птичка.. кр-расавец!

Собственные слова. Собственные. Не из тех, что порой самовольно срываются с языка: заговоришь – глядь, а слова не твои!

— Птичка.. хор-роший, – повторил он. – Птичка – видеть.

Говорить, словно люди, – немалое достижение, талант, в недавнем прошлом обеспечивавший ему и пропитание, и всеобщее восхищение, и сим талантом он мог гордиться со всеми на то основаниями.

— Говор-рить – хор-рошо! – несколько громче прежнего объявил черноперый и, склонившись к воде, сделал глоток, однако..

Однако там, под водой, обнаружился кто-то еще. Лицо.. мертвенно-бледное, безо всякого выражения, а главное, глаза – голубые, незрячие, весьма аппетитные на вид! Конечно же, в глаз он и клюнул, вот только преломление лучей света в воде сбило прицел. Вместо глаза острие клюва вонзилось в нежную плоть, отчего лицо вмиг погрузилось в глубину и вовсе исчезло из виду. Удивленно присвистнув, черноперый принялся, как и намеревался с самого начала, утолять жажду.

Тут под водой появилось, возникнув из глубины, еще одно, третье лицо – искаженное злобой лицо юной девушки в обрамлении покачивающихся, змеящихся, точно щупальца, прядей темных волос. Еще у этой, новой девушки оказалось великое множество рук – одни о двух локтях, другие о трех, а кое-каким, гибким, что твои змеи, не требовалось локтей, да и ладоней, вовсе. Приближаясь к поверхности, девушка силилась что-то сказать, злобно кривила рот, скалилась, шевелила губами, но все ее старания пропадали впустую.

— Сквер-рная птица!

Вот этого он говорить совершенно не собирался и посему здорово разозлился на себя самого за сказанные слова.

— Сквер-рная! Др-рянь! Жр-рать – нет!

Всего этого он тоже говорить совсем не хотел.

— Жр-рать – др-рянь!

В этот миг он как раз запрокидывал голову, собираясь сделать еще глоток воды, и только чудом не захлебнулся.

— Др-рянь тр-реп! – пробулькал он. – Др-рянь бог! Тр-реп – нет!

— Кто здесь?

К озерцу, меланхолически огибая пахучие кусты ладанного лозняка, приближался гибкий, стройный юноша. На плече юноша нес орудие для выволакивания из воды крупных рыбин – длинную жердь, увенчанную острым железным крюком с шипом на конце.

— Есть здесь кто? Кто-нибудь, кроме Лилии?

— Р-рыбьи головы? – осведомился черноперый, вспомнив о хозяине.

Юноша заозирался вокруг.

— Кто это? Кто надо мной потешается?

— Птичка.. Хор-роший! – воспрянув духом (вдруг да покормят?) ответил он.

— А-а, вижу. Вижу.

Казалось, юноша вот-вот улыбнется.

— Ты что за птица? Уж не ворона ли?

— Птичка.. Хор-роший! – повторил черноперый и перепорхнул с облюбованного бревна на тонкую ветку невдалеке от юноши.

— Однако ворон с таким красным хохолком мне еще не встречалось, – заметил юноша. – И говорящих ворон тоже. Наверное, ты из какой-то новой, здешней породы ворон..

С этим юноша, будто не слыша раскатов грома вдали, принялся шарить крюком в темной воде.

— Р-рыбьи головы?

— Ага, – звучно сглотнув, подтвердил юноша. – Можно, пожалуй, сказать и так: я ведь стараюсь выловить голову Лилии.. не говоря уж обо всем остальном. Вот только зацепить все же хотелось бы платье. Крюк, понимаешь ли, очень уж остр.. не рассечь бы лица невзначай.

Черноперый негромко присвистнул.

— Услышав тебя, я понадеялся встретить здесь кого-либо еще. Того, кто поможет вытащить из воды Лилию. Водяную лилию.. смешно, правда?

На щеках юноши блеснули слезы.

— Плакать – нет, – настойчиво, однако же поумерив обычный напор, посоветовал черноперый.

Юноша, по-прежнему всхлипывая, погрузил жердь в темную воду озера еще раз, и еще раз, но крюк раз за разом вылавливал из чернильных глубин лишь комья ила да полусгнившие ветки.

— Она здесь, в озере, – сообщил юноша черноперому. – Сервал говорил, здесь.

Черноперому тут же вспомнилось недавнее видение.

— Девочка.. тут. В озер-ре, – подтвердил он.

— Шла она в поселение, – продолжил юноша, обращаясь, скорее, к себе самому. – На ярмарку шла. А они.. Сервал, Гуара, Куница.. остановили ее. Остановили и силой сюда увели.

Тут он ненадолго умолк, и черноперый, приметив в его взгляде нечто новое, встревоженно захлопал крыльями.

— Увели.. заставили ублажать их, как пожелают, и чего только с ней ни проделывали. Сервал сам, сам рассказывал, вчера вечером выпивая у Коба. Хвастался. Похвалялся подвигами. Мне Гимнура с Каракалом все рассказали, причем каждый сам по себе. Независимо. Ин-ди-ви-ду-ально!

Внезапный смех юноши оказался куда страшней злобы.

— Послушай! Ты только послушай! «Индивидуально»! Я ведь, понимаешь ли, дражайшая птичка, законы читал. Думал: сделаюсь адвокатом, накуплю Лилии мехов. Жемчугов. Дом ей куплю большой, собственный. И все.. все..

Осекшись, юноша вновь разрыдался.

— И все – чтоб она меня полюбила. А она и так.. и без того..

Голос его сорвался на яростный визг:

— Сама так сказала!!!

Бросив под ноги жердь, он сел – плюхнулся прямо в топкий прибрежный ил, спрятал лицо в ладонях, и черноперый, не раз и не два сталкивавшийся с этакими всплесками чувств, осторожно придвинулся ближе.