Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 138 из 273

По словам Аттено, Инклито – человек весьма важный. Услышав, что Инклито собирается за мной заехать, он проникся ко мне изрядным почтением и полюбопытствовал, не умею ли я «чего-нибудь этакого». Не зная, как его следует понимать, я ответил: да, кое-что, дескать, умею. На сем он, многозначительно, понимающе округлив глаза, удалился.

— Человек.. Хор-роший! – аттестовал его на прощание Орев.

Чувствую себя здесь.. наверное, точно так же чувствуют себя среди нас Соседи. Мы готовы поверить, будто они – ни много ни мало меньшие боги, всеведущие, наделенные всевозможными непостижимыми силами, но сами себе Соседи наверняка кажутся существами совершенно обычными. Тот, о котором я писал выше (по имени он так и не назвался), было дело, сказал:

— Ты думаешь, что мне известно все о тебе и твоем сыне.

— Нет, – возразил я, – думаю лишь, что ты мог слышать обо мне от Соседей, с которыми я разговаривал на Синем.

— Ты – вероятней всего, – сказал он в ответ, но что я вероятнее всего сделаю или кем окажусь, так и не уточнил.

Коснуться мечей, обнаружившихся за отворившейся бронзовой скрижалью, я отважился вовсе не сразу.

— Сам выберешь или лучше мне выбрать за тебя? – спросил Сосед.

Я ответил, что предпочту доверить выбор ему, так как не знаю, с кем, с какими тварями мне предстоит биться.

— Надеюсь, биться тебе не придется вообще. Думаю, не придется. Как, все еще хочешь оставить выбор за мной?

— Уверен, ты разбираешься в них куда лучше меня.

Сосед, кивнув, выбрал для меня меч. Нарисовать такой было бы проще простого, но описать словами, по-моему, гораздо трудней. Сейчас попробую.

Клинок оказался черным – надо думать, от древности. Украшали его.. нет, по-моему, не письмена: что могла означать эта узорчатая вязь, я себе даже не представляю. Расширявшийся к концу, клинок резко сходил на нет к острию, а к рукояти сужался плавно изогнутой внутрь кривой, отчего, несмотря на прямизну обуха, несколько походил на серп.

Однако я описал его, каким увидел, вынув из ножен, а прежде следовало бы сказать, что хранился он в черных ножнах из какого-то твердого, теплого на ощупь материала, которого я не сумел опознать, а к ножнам множеством узких, тоненьких ремешков крепилась поясная портупея.

— Нравится?

— Будто продолжение руки, – ответил я, успев осмотреть клинок, извлеченный из ножен, еще до того, как Сосед задал этот вопрос.

* * *

Солнце взошло, а значит, для продолжения сна пора подыскивать другое место. Минувшей ночью поспать мне толком не удалось: Инклито привез меня назад слишком поздно, да и съел я за ужином куда больше, чем следовало. По-моему, ел я с тех пор, как меня угощали похлебкой в деревне Куджино, впервые, и, помня об этом, не раз напоминал себе об осторожности, но сам не заметил, как переусердствовал, а там уж осторожничать было поздно. Однажды Шелк говорил нам, что опыт – превосходный наставник, вот только его уроки безнадежно запаздывают, и я убеждаюсь в этом на протяжении всей моей жизни.

Нужно отметить, Инклито приехал за мною в повозке, и я уселся в нее, едва дописав слово «вопрос» да помахав на ходу страницей, чтобы скорее подсохли чернила.

— И птица, стало быть, при тебе, – с явным удовольствием заметил Инклито.

В ответ я проворчал нечто вроде «от него, дескать, попробуй избавься», а Орев добавил к сему:

— Птичка.. тут!

— Он ведь и там, у реки, с тобой был, но улетел, и я решил, что все перепутал. Что птица на самом деле не твоя.

— Если уж кто из нас кому и хозяин, то, скорее, он мне, – объяснил я, нисколько не погрешив против истины.

Инклито самодовольно захохотал.

— Наши-то, местные.. думают, ты – ведун, а все из-за птицы. Верят во всякое этакое..

Я заметил, что в поселении все очень добры ко мне, и я, хотя провел здесь лишь два дня, успел проникнуться к местным жителям глубочайшей симпатией.

— Здесь жизни радоваться умеют, – не слишком доходчиво пояснил я, – а те, кто рад жизни, – люди обычно хорошие, добрые.. даже если дурные.

— Ты нашим тоже по нраву, только одежда твоя их пугает. Черного цвета побаиваются.

— Вот как?

Тут я едва не начал объяснять, что на мне ризы авгура, но в последний момент передумал: к чему?

— Наши думают, это значит, что ты, если захочешь, навредить человеку можешь. Вот и птица у тебя черная. С клювом красным, как кровь.

— Птичка.. Хор-роший! Добр-р!

Инклито заулыбался.

— Вот и они на это надеются. На доброту твою, птичью. Ведуны часто при себе ручных зверей держат. Обычно кошек, но не всегда. Фамильяров. Знаешь?

В ответ на его испытующий взгляд я отрицательно покачал головой.

— Такой зверь ведуну или ведьме – все равно что родня. Бывает, на самом деле фамильяр ему отец или мать.. вот так как-то. Смешно, думаешь? Согласен, смешно. Вот у меня, к примеру, любимый конь есть. Но не из этих. Не отец мне. Просто мой конь.

Я еще раз повторил, что Орев вовсе не мой.

— Но волосы у тебя белые. Потому наши думают: если ты и чинишь кому зло, так только плохим людям.. даже если они хороши, – со смехом добавил Инклито.

Я возразил: дескать, слаб и хвор чересчур, чтоб хоть кому-нибудь навредить, да и оружия у меня в любом случае нет. В последнем, конечно, соврал, однако пускать в ход азот Гиацинт совершенно не собирался, и уж это-то – чистая правда.

Кажется, тут мы подъехали к въездным воротам. Ворота оказались закрыты и заперты на засовы – по словам Инклито, с затенью их положено запирать до утра, однако караульные, отсалютовав ему, распахнули створки, как только он натянул вожжи.

— На ужин я тебя пригласил почему? По сердцу ты мне пришелся, – уверенно объявил он, как только повозка, загрохотав, тронулась с места.

— Человек.. Хор-роший? – пробормотал Орев.

Я, ничуть в этом не сомневаясь, согласно кивнул.

— Вот ты, скажем, есть хочешь? А мне хочется тебя накормить. Но это еще не все.

— Этого я и опасался, – заметил я.

— И зря опасался, зря! Хочу, понимаешь, чтоб наши тебя со мной увидели. Увидят – подумают, что ты свой, нашу сторону держишь, и зла тебе никакого не сделают. Что в этом плохого?

— Ничего, – подтвердил я. – Наоборот, это очень кстати. Теперь понятно, отчего ты приехал за мной в открытой повозке и сам за кучера: мы оба у всех на виду.

Инклито вновь рассмеялся, да так звучно, раскатисто, что я нисколько не удивился бы, откликнись окружившие нас темные поля гулким эхом.

— Я всегда правлю сам. Кучер у меня в хозяйстве, конечно, есть – для черной работы, но лошадьми правлю я. Люблю это дело. Свежий воздух люблю, солнце, ветер..