Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 118 из 273

Охотничий нож Жила спрятал, привязав его к бедру под брючиной. Положа руку на сердце, я полагал, что мой старый иглострел тоже до сих пор при нем. И с тем же успехом могу в сем признаться, так как это чистая правда. Я думал, что он соврал мне, как множество раз врал насчет множества прочих вещей, но нет: иглострел прихватил с собой тот путешественник, забравший нашу старую лодку и бросивший Жилу далеко в верховьях реки. На глаза он ни мне, ни Жиле с тех пор больше не попадался, но вскоре нас объединило желание, чтоб этот тип вместе с нами взошел на борт шлюпки, сохранив при себе оружие – то есть мой иглострел, как мы со всей возможной настоятельностью советовали всякому, отправлявшемуся в полет. Да, человеком он, вне всяких сомнений, был скверным, своекорыстным авантюристом, всегда готовым извлечь выгоду из тех, кого называл друзьями, и бросить их на произвол судьбы, как только это покажется более выгодным для него самого, однако большинство пассажиров, поднявшихся на борт, оказались людьми не менее, даже более скверными, причем многие – гораздо, гораздо хуже.

Да, здесь нужна полная ясность. Стоит ли считать ингуми, управлявших посадочной шлюпкой, чудовищами? Безусловно, однако мы были ничем не лучше.

Дождь перестал. После стольких дождливых дней это кажется чем-то сверхъестественным, хотя в сезон дождей ливни вовсе не льют с неба безостановочно. Если сезон еще не кончился, дождь через час-другой польет снова, а если кончился, дождя мы больше не увидим многие месяцы. Как бы там ни было, радуясь передышке, я распахнул окна настежь, и..

Орев вернулся! Только что поднялся я из-за стола, чтоб еще раз взглянуть на небо, а он спорхнул откуда-то сверху мне на плечо, перепугав меня до одури.

— Птичка.. дома! – говорит, как будто отлучался всего на часок. – Птичка дома! Шелк.. Хор-роший! Дома.. Хор-рошо!

О, да, и еще как хорошо! Как же я рад вновь видеть его и знать, что, уходя отсюда, уйду не один..

Написав эти последние строки, я вынул из платяного шкафа свои старые черные ризы – те самые, украденные для меня Оливин; те самые, надетые мною к жертвоприношению в Великом Мантейоне по настоянию Его Высокомудрия патеры Наковальни. Не в них ли явлюсь я обратно в Новый Вирон, дабы сообщить о собственной неудаче? Похоже, да. А под них поддену расшитый драгоценностями жилет, и кольца с перстнями тоже оставлю себе: уж это-то я, по-моему, заслужил.

Удачи тебе, Хари Мау!

Удачи вам всем, добрые жители Гаона! Трудолюбивые, неунывающие, отважные, вы куда лучше многих народов из тех, что мне довелось повидать. Да улыбнется вам Квадрифонс, бог Перекрестков, и все прочие, новые и старые божества! Не сомневаюсь, вы им по сердцу.

Написав это, не могу не добавить, что то же самое в равной мере может быть сказано и о жителях Ханя. Да, ханьцы довольно сварливы, хлебом их не корми – дай, рассерчав, накричать на всех, кто подвернется под горячую руку (проявления этой черты я порой отмечал и у Вечерни), но это вовсе не значит, будто они злопамятны.. скорее уж наоборот: переведут дух, рассмеются, все простят и вновь станут друзьями. Что ни говори, ханьцы заслуживают куда лучшей власти, чем власть Набольшего.

Заживут ли они лучше при Хари Мау? Вне всяких сомнений. Но, будучи вправду мудрым, Хари Мау назначит новым Набольшим кого-нибудь из их числа – человека, пользующегося всеобщим уважением, доброго, уравновешенного, пусть даже женщину, повидавшую жизнь, выучившуюся сдержанности и сочуствию.. Надо бы написать об этом в оставляемом для него письме. Да, напишу обязательно.

Прислушивайся к Раджье Мантри, Хари Мау! Прислушивайся, но решения принимай сам, а он пусть думает, что ты ему доверяешь.

Вечерни до сих пор нет. Беседую с Оревом, облетевшим, если верить ему на слово, весь этот круговорот. Когда же мы умолкаем, я слышу Взморник – далекий, едва уловимый ухом напев, вторящий рокоту волн.

Пахароку, как и рассказывал Вейзер, – поселение кочевое. Впрочем, точнее будет сказать: целый кочевой, подвижный город, тень настоящего Града Пахароку, наверняка существующего где-нибудь в Круговороте по сию пору. Есть тут и горстка хижин, и горстка шатров, но все это – не Пахароку, и мало этого, местные жители косятся на них с неодобрением. Минутку, Крапива, позволь объяснить, о чем речь.

Прибыв сюда, мы с тобой, Мозг, Склеродерма с мужем и все остальные разорили, разграбили посадочную шлюпку, доставившую нас на Синий, а новое поселение, которое надеялись выстроить, нарекли в честь древнего города, где родились, но с течением времени основательно позабыли его. (Сам я прекрасно помню, как мы с тобой мучились, вспоминая названия некоторых улиц, пока писали нашу книгу, и ты, несомненно, тоже.) Мы зовем его Священным Нашим Градом Вироном – по крайней мере, так выражаются авгуры, благословляя нас, однако никакой святостью он, помимо того, что считается средоточием Виронской Веры, не блещет.

С Пахароку и его жителями дела обстоят совершенно иначе. Похоже, в Круговороте Длинного Солнца их город являл собою не столько город вроде Вирона, сколько культовый центр, место собраний в дни храмовых и мирских празднеств. У каждого и каждой из Девятерых там имелся роскошный каменный мантейон, бульвар для процессий наподобие нашей Аламеды, просторный общественный сквер либо площадь для отправления служб под открытым небом и так далее и тому подобное.

Сохранившие в сердцах глубокую привязанность к родному городу, местные жители не пожелали воссоздавать его здесь в хоть сколь-нибудь меньших масштабах, пусть даже выстроить нечто в равной мере масштабное им до сих пор не по силам. Вместо этого они с потрясающей воображение точностью воссоздали его план, не воссоздавая и даже не пробуя воссоздать для оного материальное воплощение.

Отсюда – «улицы», мощенные травой и папоротниками, пролегающие среди «зданий» и «мантейонов», представляющих собой всего-навсего вырубки, прогалины посреди леса, отмеченные знаками, практически незаметными для нас, чужаков. Соглашаясь побеседовать с нами, взрослые пахарокцы, к которым мы подходили с расспросами, рассказывали о воротах, стенах и статуях, в действительности не существовавших – по крайней мере, здесь, на Синем, – и описывали их в таких подробностях, словно сии величественные сооружения высятся прямо перед нами, включая сюда колоссальные изваяния Иеракса, Тартара и прочих богов, наделенных самыми диковинными эпитетами, служащие предметом странного, варварского поклонения.