Мирэ

Загадала: если сядет, жимолость окажется спелой. Ведь стрекоза дарит удачу. А еще чудесные перемены. Может быть, отец выиграет в карты много монет, которые еще недавно назывались янгами, а теперь – вонами[10]. Да все равно, как они называются, только бы побольше. И тогда они смогут каждый день есть белый рис, хоть он и не растет в их краях, снова заведут куриц и петуха, голышке Миок купят сорочий халат с пестрыми рукавами[11] – ведь скоро у нее первый день рождения, а Мирэ… У Мирэ было так много желаний!

Она пошевелила пальцами, привлекая внимание вестницы чудес. Ну же, ну! И голубая стрелка приземлилась прямо на кончик мизинца, как за стебелек, уцепилась всеми шестью лапками, сложила вместе испещренные прожилками четыре прозрачных крылышка и замерла, будто разглядывая грязь под ногтем Мирэ, а на самом деле видела своими огромными глазищами все вокруг. Если теперь поймать стрекозу за хвост, то везение уже никуда не улетит! Мирэ осторожно выпустила из рук палку, тихо упавшую в траву, и медленно-медленно потянулась левой рукой к правой, поползла пальцами, как змея, снизу: от локтя к раскрытой ладошке. Но стрекоза была бдительной, подняла хвостик и, оттолкнувшись всеми лапками, взмахнула вдруг раскрывшимися крыльями, подскочила, и только ее и видели! «Эх! Ладно», – утешилась Мирэ, ведь стрекоза села ей на палец – значит, с пустой корзиной она не вернется.

Наклонилась за упавшей палкой, поднимая, зацепила концом за лиану лимонника, опутавшую ствол уже отцветшей черемухи, услышала, как визгливо заахала голубая сорока – видно, где-то рядом сидит на гнезде. Крик сороки – добрый знак. А сорочьи яйца! Зеленые, крапчатые, теплые, вкусные! Рот тут же наполнился слюной. С малышкой за спиной Мирэ на дерево, конечно, не залезет, но вдруг удастся сбить гнездо палкой. Там может оказаться и пять, и восемь, и десять яиц!

И Мирэ шагнула с тропы.

Раздвигая палкой переплетенные ветви, подняла глаза, высматривая в листве темный комок гнезда. Шаг, другой… И сквозь горько-терпкий черемуховый запах в нос Мирэ ударил тяжелый звериный смрад. Она перевела взгляд и прямо перед собой, не дальше чем в двух канах[12], увидела тигра – и замерла, словно столбы-чжангуны при входе в деревню. И тигр, подняв голову, увидел Мирэ и тоже замер.

Зверь был красивый, хотя матушка говорила Мирэ, что нет в лесу никого ужаснее тигра. Круглые глаза – большие нефритовые бусины со зрачками-дырочками – словно очерчены черной тушью. Щедрые полосы туши бежали по полосатой белой и желтой шерсти, а розовый нос казался нежным лепестком азалии. Он напомнил Мирэ веселого Тигрика, нарисованного на свитке, что висел в доме деревенской шаманки-мудан и, как на свитке, вроде бы тоже улыбался. Не хватало только длинной трубки, которую на рисунке зажигал для него слуга-заяц.

– Господин дух гор Хорани[13], – отводя взгляд, прошептала Мирэ, – будьте справедливы и милостивы! Мы две голодные и тощие сироты. В нашем дворе нет даже собаки, чтобы пожертвовать вам[14]. Мы не будем разорять гнездо вашей подруги сороки[15], клянемся! Позвольте нам уйти живыми и невредимыми.

И Мирэ стала медленно отступать назад, шаг за шагом, нащупывая землю ногами, обутыми в конопляные сандалии, чтобы не споткнуться о корни и не упасть. Хотелось повернуться и пуститься наутек, но Мирэ помнила наказ матушки: никогда не поворачиваться к зверю спиною. Побежала она только тогда, когда оказалась на тропинке. Бросив корзинку и палку, мчалась к деревне так быстро, как не бегала никогда. Остановилась лишь у столбов-чжангунов, шмякнулась на ослабевшие колени и, облизав пересохшие губы, попросила у предводителей прощения за непочтение.

Та давняя история разом вспомнилась Мирэ, когда лошадь, тащившая по мокрому снегу удивительную повозку на полозьях вместо колес, замедлила бег, принялась мотать головой, фыркать и ржать. Мирэ поняла: что-то не так. Возница – земляк из Хамгёндо, живущий в России дольше, чем Мирэ замужем, а замужем она уже семь лет, привстал, держа одной рукой вожжи, а другой – кнут. Глянул на бурелом у дороги, хлестнул лошадь по крупу, а потом стал громко кричать и щелкать кнутом в воздухе. Лошадь рванула вперед, Мирэ откинуло назад, опрокинуло на лежащий за спиной хабури. В нем – ее мертвый сын.

Краем глаза Мирэ увидела, как из-за завалов бурелома, выгнувшись дугой, вылетает полосатый зверь. Она зажмурилась, прощаясь с жизнью, невольно обняла себя за плечи, уткнулась подбородком в грудь. Тигр ее просто раздавит. И не будет могилы ни у нее, ни у ее сына. Станут неприкаянными духами.

Но зверь промахнулся. Приземлился позади телеги, издал досадливый яростный рык такой силы, что он гудением отозвался в груди Мирэ. Она порывисто села, мельком оглянулась. Тигр готовился к новому прыжку. Мирэ завопила пронзительно, как сойка, у самой в ушах зазвенело…

Тигриный слух не выносит высоких звуков. Но этот и ухом не повел. «Наверное, это тигрица и охотится ради пищи для детенышей, – пронеслось в голове Мирэ. – Если так, она не отстанет. Настигнет телегу в три прыжка. Или в пять…»

Встав на колени, Мирэ схватила смерзшийся хабури с мертвым ребенком и кинула в сторону зверя.

– Госпожа супруга духа гор Хорани, дочь великого Юнвана, и великий дух Тигра, возьмите моего мертвого сына! Госпожа Самсын-хальмони[16], пошлите мне в чрево живого! – закричала Мирэ. – Я согласна служить вам всю жизнь!

И будто деревянным молотком ударили ее в темя. Словно дырочку в голове пробили, и сквозь нее полилось что-то серебристо-прохладное, превращаясь в теплые лопающиеся пузыри. Потекло по плечам, в руки и в грудь. Зрение вдруг стало острым, а мир вокруг – восхитительно ярким. Небо переливалось всеми цветами радуги. Мирэ видела каждый волосок на морде тигрицы. Одним прыжком оказавшись возле подношения, та обнюхала его, бережно взяла в пасть и исчезла в лесу. А Мирэ еще долго стояла на коленях, спиной к вознице и лошади, держась за края повозки, и голова у нее кружилась, как после чашки макколи[17]. Небо не гасло.