Мирэ

Путь через горы был неблизким и нелегким. Остаться незаметной и для корейских партизан, и для японских солдат, за партизанами гонявшихся, – задача непростая. Но Танчон справилась – держала всех четверых невидимыми для окружающих. Оплошала, когда оказались уже на русской территории, – не знала, что тут промышляют бандиты-хунхузы. Успела только себя скрыть из картины явленного мира. Магические предметы и корзинку, где обитал дух бабушки, она всегда носила сама и никому не давала к ним прикасаться, и они тоже уцелели. Проводников же хунхузы убили, а дочь и пожитки забрали с собой.

По наитию Танчон добралась до ближайшей деревни, оказавшейся корейской, хоть и называлась по-русски – название Танчон выговорить не могла. В деревне своей шаманки не было, а была лишь русская церковь, и все отцы семейств были крещеными, но это не помешало их женам просить шаманку исполнить обряды поминовения умерших и избавления от злых духов. Потом выяснилось, что шаманки не было не только в этой деревне, но и в соседних – и Танчон трудилась с утра до вечера, восстанавливая утраченную связь жителей с духами рода и устанавливая ее с духами местности.

Через несколько дней во двор фанзы, где ей дали приют, забросили через забор узлы с вещами, отобранными хунхузами. Но дочь не вернули, хотя гадание показывало, что она жива. Дух бабушки требовал, чтобы Танчон ехала в Хесамви[65], но Танчон медлила, надеясь получить назад и дочь. Однако прошел месяц, другой, холод сковал расхлябанные дороги, а о дочери не было никаких известий. И по первому снегу Танчон двинулась дальше, в Синханджон, Корейскую слободу Владивостока.

Мирэ иногда думала, что это Мать Мария устроила появление шаманки в доме Ли в ответ на ее молитвы. Ведь неисповедимы пути Господни, а тем более пути Богоматери. Мирэ почувствовала в Танчон вдруг обретенную всезнающую старшую сестру, которой у нее в настоящей жизни не было. Ни о чем своем Мирэ у Танчон не спрашивала, та сама время от времени выдавала пророчества. Сказала главное: следующий ребенок у Мирэ будет мальчик, и родит она его в этот же год Земляной Лошади. Значит, мужа ждать осталось недолго. И Мирэ обрадовалась. Но через несколько дней Танчон словно ненароком обронила, что сын Мирэ награжден будет даром, но отец этот дар по достоинству не оценит и будет считать помехой. И Мирэ опечалилась. Теперь она молилась Богородице об одном: чтобы муж оценил неизвестный, но свыше данный дар ее будущего сына.

Учитель Ким объявился в конце месяца Дракона[66], когда коты уже наорались. Мирэ с трудом признала мужа, облаченного в черную кожаную куртку и высокую меховую шапку.

– Тансин[67], вы ли это? – только и воскликнула она, кланяясь.

– Неужели я так изменился? А тебя-то я сразу узнал! – учитель Ким засмеялся и, подцепив пальцем подбородок, поднял лицо жены, заглядывая ей в глаза.

Ногти его были совершенно желтыми, а руки пахли застарелым табаком. «Так значит, правда папиросы набивал», – пронеслось в голове Мирэ. Но мужнин жест смутил ее бесконечно, был оскорбителен для приличной женщины: словно учитель Ким сомневался в ее верности. Ей следовало потупить голову, но вдруг он решит, что она избегает его взгляда? И Мирэ с мольбой – так, как она смотрела на иконы Есу и Богоматери, – взглянула ему прямо в глаза. Этого он, похоже, не ожидал: видно, думал, что она продолжит играть предписанную ей вековыми правилами роль, и даже отпрянул от ее взгляда.

Женщина у него в разлуке была, тут же поняла Мирэ. И не какая-нибудь случайная кисэн. И не телом его привлекла. Не только телом. Тем, чего у Мирэ не было. Единомыслием. Наверно, в зрачках соперницы был тот же сумасшедший огонек, что иногда пугал Мирэ в глазах мужа. И они слились в один пожар. Сокрушающий. Мирэ так не умеет. Не чувствует. Не понимает. Боится пожара…

И тут ей пришло в голову, что революции устраивают неублаженные духи – входят в людей и движут ими. Может, и в ее мужа вошел дух? Да уж не снял ли он крест?

Мирэ скользнула рукой по груди мужа – крест был на месте. Слава вам, Господи! Муж понял ее движение по-своему. Схватил на руки, донес до кана и, не снимая шапки и скрипучей пахучей куртки, овладел ею. Мирэ тут же вспомнила о пророчестве Танчон и, ухватив подголовный валик, сунула его под крестец – пусть семя завяжется.