Страница 66 из 124
, который не гнушался ни ядом, ни кинжалом, даже если дело касалось его сородичей. Знакомство с этической системой Гартмана привело к переоценке ценностей.
Как относился к смерти Ницше? «Вечное перевоплощение» его не утешало. Я понимаю его чувства, помешавшие ему довести своего Zarathustra до жизненного финала.
Далее я приобщился к модному Paulsen
[207]
[Фридрих Паульсен (1846–1908) – писатель и философ-неокантианец, один из наиболее консервативных теоретиков в немецкой педагогике, выступал против единой школы для выходцев из разных сословий.]
, однако подобные эклектические концепции никогда не затрагивали меня.
Домик, некогда построенный с претензией на виллу, был очень тесен, в нем помещалось лишь самое необходимое, «одно из сотни», как говорят буддисты.
Его стены старик превратил в полки, до отказа заполненные книгами. Старику, казалось бы оторванному от всего мира, приходили книжные посылки из Европы. Значительная доля процентов с его скромного состояния переводилась доверенным лицом в книжные лавки Европы – до конца его дней.
Несмотря на возраст, глаза у старика были хорошие, как у негра. Он читал старые книги так, слово навещал дорогих сердцу покойников. Он читал новые книги так, словно выходил на базар посмотреть на современную публику.
Когда уставал, шел побродить по дюнам, полюбоваться сосновой рощей. Спустившись с откоса, смотрел на океанские волны. Утолял голод обедом из овощей, приготовленным слугою Ясохати.
Помимо книг старика развлекала небольшая лупа. Через нее он рассматривал собранные в дюнах травинки и цветы. Имел он и цейсовский микроскоп, с помощью которого изучал мелкую живность в капле морской воды, а также подзорную трубу от Merz’a
[208]
[Известная оптическая фирма Германии.]
. Ясными ночами он всматривался в звездное небо. Все это заполняло досуг, напоминало о прежних занятиях естественными науками.
От своей прежней погони за призраками старик не мог отрешиться и живя в этой хижине. Вспоминая о прошлом, он думал: вероятно, только таланты имеют право не размениваться на мелочи повседневности. Если бы он мог сделать великие открытия в естествознании, создать что-либо выдающееся в философии, искусстве, литературе, то и тогда, вероятно, он не чувствовал бы себя удовлетворенным. Но он не мог ничего создать. О какой же удовлетворенности говорить?
То, что западает нам в душу с юности, остается там навсегда. Различные веяния в области философии, литературы оставляли его равнодушным, а вот за открытиями ученых, камень за камнем воздвигавших огромное здание науки, он следил, как и прежде.
Давно еще Brunetiere, бывший ответственный редактор «Revue des deux mondes»
[209]
[«Обозрение двух миров» – название французского периодического издания.]
, объявил, что наука себя исчерпала, но шли месяцы и годы, а наука была жива. Среди недолговечных человеческих деяний, пожалуй, только она одна имеет будущее.
Думал старик еще вот о чем. Сила науки позволяет одолевать или предотвращать болезни, эти бичи человечества. С помощью прививок избавляются от оспы. В кровяную сыворотку животных человек научился вводить культуру бактерий; эта сыворотка предохраняет от тифа, излечивает дизентерию. Благодаря открытию чумной бациллы нашли управу даже на такой свирепый мор, как Pest
[210]
[Чума (нем.).]
. Открыли виновника лепры. Стали менее безоружны против туберкулеза, хотя Tuberculin и не оправдывает возлагаемых на него надежд. Рано или поздно найдут, вероятно, и средство против рака, этого страшнейшего опухолевого недуга; уже добились возможности вызывать рак у животных. Недавно благодаря salvarsan’y стали излечивать сифилис. В перспективе не исключено существенное продление человеческой жизни. Оптимистическая философия Elias’a Menschnikof’a как луч надежды освещает путь в будущее.
В таких мечтаниях проводил старик свои дни, которых, возможно, оставалось совсем немного, проводил их без страха перед смертью, но и без томления по ней.
Порою воспоминания, как длинная цепь, уводили его на десятки лет назад. Его проницательные глаза раскрывались широко, проникая в морские и небесные дали. «Блуждания» написаны в один из таких часов.
Чаша
На пути от курортной гостиницы к водопаду Цудзуми бьет из-под земли прозрачный родник. Его оградили срубом, через который со всех четырех сторон переливаются излишки воды. Наружную сторону сруба устилает красивый зеленый мох.
Летнее утро. На деревьях вокруг родника еще висят клочья утреннего тумана. От гостиницы вьется тропинка, она проложена вдоль речки, которая шумит, словно перекатывает алмазы.
По тропинке поднимается группа людей. Их оживленный говор приближается, напоминая щебетание птичьей стаи. Кажется, идут дети. Скорее всего, девочки.
– Ну быстрее же! Вечно ты отстаешь!
– Подождите! Здесь сыпучие камни.
Волосы у девочек только что вымыты и перехвачены одинаковыми красными лентами. Ленты развеваются на ветру, как стайка веселых бабочек. На всех одинаковые кимоно – белые с темно-синим узором. Развеваются широкие рукава. На ногах у всех одинаковые сандалии с красными тесемками.
– Чур, первая!
– Какая хитрая!
Наперегонки бегут к роднику. Их семь, всем лет по одиннадцать-двенадцать. Если бы их было меньше, их можно было бы принять за сестер. Все как одна хорошенькие и кокетливые. Наверное, подруги. Какой ниточкой связаны эти семь коралловых бусинок? Кто привез их сюда, на этот курорт?
Сквозь просветы в бегущих облаках, сквозь древесную крону пробивается утреннее солнце. Солнечные блики играют и в струе родника. Пламенеют красные ленты.
Одна из девочек держит в губах плод пузырника и вдруг выстреливает им в самую середину родника. Плод падает на переливающуюся водную гладь, делает несколько кругов и выплескивается за пределы сруба.
– Ну вот, упал, я думала, поплавает.
– Ясно, упадет.
– Почем ты знаешь?
– Знаю.
– Все ты врешь. – Подруги легонько шлепают друг друга, колышутся их рукава с индиговым узором.
– Давайте попьем!
– В самом деле, мы же пришли пить.
– А ты и забыла?
– Ага.
– Фу какая!