Страница 3 из 8
Карина любила эту церковь – барочную, но словно обрусевшую: пятиглавую, нарядную, готовую радовать прохожих своим чистейшим жёлтым цветом и белоснежными наличниками в любой день, в любую погоду. Карина знала, что здесь отпевали Арину Родионовну – няню Пушкина. Что сюда часто ходил Достоевский в последние свои годы. И отчего-то именно её она считала самой русской из всех петербургских церквей. Она вообще постоянно искала здесь что-то русское, знакомое, родное, и так радовалась, когда – то на одной из линий Васильевского острова, то на бывшей Иоанновской, а ныне Социалистической улице, то неподалёку от Смольного сбора – душа вдруг находила хотя бы отдалённые приметы того маленького древнего города, где прошло её детство. Низкая крепостная стена, растущая сквозь её кирпич молодая берёза, сирень напротив покосившегося жилого окна…
В какой-то момент Карина поняла, что для неё нет ничего дороже, чем запах питерских парадных во время ливня – наверное, это пахли отсыревшие, почти сгнившие от старости деревянные перекрытия. Но память стремительно переносила её в деревенский дом любимого деда, где она, маленькая, часто изнемогала от скуки и несправедливости холодного летнего дождя, не дававшего ей бежать к подружкам на улицу.
Карина не знала историю каждого благородного фасада, украшенного пузатыми амурами, строгими атлантами, прекрасными кариатидами или жуткими грифонами, что внимательно смотрели на неё, когда она торопилась на работу. Конечно, она читала что-то про владельцев и знаменитых жильцов этих домов, но никак не могла всё это запомнить. Такие истории откладывались, наверное, в детской памяти, когда их рассказывают внукам по пути в детский сад, расположенный в бывшем дворянском особняке – с высокими арочными окнами, дорогими витражами, широкой мраморной лестницей и коваными перилами, изображающими ноги мифических существ… Выросшие здесь дети срастались с этой отстранённой, равнодушной, инородной красотой постепенно, навеки становились её частью. Так насекомые застывают в искрящемся янтаре.
Карина забросила себя в этот город резко и бездумно. И почти сразу почувствовала эту бесприютность одиноких дворов, обезличенность строгих проспектов.
Оказалось, что в Петербурге бывают не только вёсны, и большую часть года ей было неимоверно холодно. Она часто стояла в сквере неподалёку от дома и кормила птиц замёрзшими пальцами – ей нужно было ощущение кого-то живого рядом. Хотя бы голубя.
Ещё ей иногда казалось, что её русская душа просто не вмещается в эти строгие европейские линии расчерченных улиц, потому она постоянно тосковала и рвалась куда-то.
Но и уехать она уже не могла. Она полюбила этот непостижимый город, она к нему стремилась всей своей тёплой душой. А он спокойно стоял в сизой дымке, в плотном утреннем тумане, и, казалось, совсем не нуждался в её любви.
Да и возвращаться ей было некуда. Город детства мучительно терзал сердце родными могилами.
– На премьере Даша Кляйн будет! – влетела в комнату Инна. – Мы с ней вместе учились у Бадовича!
Рукою, цепкой и худой, как ветка ивы, она схватила лежащий на круглом столике старый коричневый фен – у них с Кариной был один на двоих. Да и большинство предметов в этой бывшей питерской коммуналке они спокойно делили.
– У её мужа свой независимый театральный проект, иммерсивный театр, очень крутой, и они точно искали пиарщика! Они в основном в Израиле сейчас обитают, тут бывают редко… – возбуждённо докладывала Инна, сунув фен под мышку, потом задумчиво уставилась на шкаф, забрала с полки финскую пудру в круглой синей банке и босая побежала в прихожую. – Помнишь, я рассказывала, как мы вместе ездили в Чайковский? Это Пермский край, такая дыра! Я с ней поговорю сегодня обязательно, они помогут! – доносился из темноты длинного коридора её высокий голос.
Карина пожала плечами и на секунду задумалась, как связан между собой Израиль, далёкий город Чайковский, расположенный на берегу реки Камы рядом с устьем Сайгатки, и независимый иммерсивный театр, где Инне обязательно должны помочь… Но её мозг тут же переключился на чайку – в соседнем доме кто-то кидал из форточки хлеб, и она, огромная и белая, так резко планировала в воздухе, что едва не задела их окно своим мощным крылом.
Эта квартира с видом на Владимирскую церковь принадлежала Инне Спиридоновой. Она приехала в Питер из области лет двадцать назад. Сначала, ещё студенткой, смогла купить здесь крошечную комнатку – последняя помощь от матери, с которой они с тех пор почти не общались. И Карина не спрашивала подругу, почему – не привыкла лезть в чужую жизнь. Позже, после смерти деда, продав его крепкий дом на берегу псковского озера, Инна приобрела вторую и третью комнаты. Затем решила вопрос с вечно пьяным соседом из четвёртой – и никогда не рассказывала, как именно. Впрочем, и здесь Карина деликатно не лезла с вопросами.
Так Инна стала полноправной хозяйкой огромной питерской квартиры, бывшей коммуналки – с белоснежной изразцовой печью, дубовым паркетом «ёлочкой», вычурной лепниной на потолке и персональным мусоропроводом на кухне. А Карине тогда приходилось ездить на работу из Весёлого посёлка[2], где она снимала совершенно страшную, давно убитую кем-то комнату.
Они познакомились после спектакля, и когда Инна пригласила Карину пожить у неё за квартплату, она согласилась тут же, не раздумывая.
Карина была в свободном плавании. Из музея, куда она устроилась экскурсоводом после института, давно уволилась. Неофициально подрабатывала гидом. И уже писала первые театральные рецензии. Для маленьких интернет-порталов – бесплатно, только бы опубликовали. Для медленно, но неотступно умиравших бумажных газет, – очень редко, и за совсем смешные деньги. Жила она впроголодь и была необыкновенно счастлива. На кофе ей хватало. Петербург, театр и кофе – для кого-то это уже мечта.
Инна тоже писала для нескольких театральных изданий. И, конечно, её тексты были сильнее – она училась на театроведческом, хоть его и не окончила. Но ни с профессией, ни с жизнью у неё не складывалось. Перед сном Инна часто стояла в прихожей и со злостью изучала своё отражение в мутном старинном зеркале, что осталось в этой квартире с позапрошлого века. В отличии от хрупкой и черноглазой Карины, Инна была высокой, грубоватой и нескладной, словно некрасивый мальчик, внезапно вытянувшийся за лето: бледные глаза навыкате, ахматовский нос с горбинкой, длинные губы полулуной и короткая стрижка.