Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 8 из 78

Оборванец обвел взглядом бар. По мере того, как его голос звучал громче, посетители бара начали с любопытством приглядываться к нему.

– Юноша, я расскажу вам кое-что в доказательство, что я не человек. Есть у меня жена. И мелкая девчонка есть. Только и всего. Живем в лачуге. Сам ее сколотил из обрезков досок. Девчонка от прежней жены. Сама-то она померла. А девчонка с нынешней живет. Достается ей. У нынешней туберкулез легких, с постели не встает. Лежит и девчонку по делам гоняет, и колотит ее. А девчонке, думаете, сколько лет? Всего двенадцать! Ни в какую школу ей нельзя. Каждый день до поздней ночи ходит по барам, продает цветы. Что заработает двенадцатилетний ребенок, и есть весь наш доход. Ну что, понятно? Бедной моей дочке быть скоро потаскушкой. Каково? Единственная дочь преданного и доблестного солдата императорской армии, награжденного Орденом Золотого коршуна, станет проституткой!

После того, как Япония капитулировала, я брался за самые разные работы, но нигде не задержался. Солдату не выжить в жестоком бренном мире. Я все потерял. Потерял быстро и легко. Сильно пил я с самого начала, а нищим пропойцей стал потому, что мы проиграли войну.

Иной раз и мне случается протрезветь. Но это так больно и горько, что оставаться трезвым невозможно. Вот я и таскаю в ломбард всю одежду, какая только есть у моей больной туберкулезом старухи, а деньги пропиваю. И у двенадцатилетней дочки, такой хорошенькой, краду выручку от продажи цветов, чтобы пропить. Жене с дочерью нечего есть. Видно, умрут они с голоду.

И оборванный пьяница закричал еще громче:

– Слушайте все, кто здесь есть! Знаете, что такое «вне людей»? Вот он я, этот самый человек вне людей, изгой. Оборотень в человеческом обличии, а не человек. Больная туберкулезом жена умирает от голода. Дочка двенадцати лет, продавщица цветов, падает в голодные обмороки. А я здесь, выпиваю. Скотина, изгой! Называться «вне людей» – вот что мне осталось!

Ударив опустошенным стаканом об стол, он разбил его вдребезги. И принялся молотить по острым осколкам стекла стиснутыми кулаками, повторяя: «Скот, скот!» Бесчисленные осколки впились ему в руки, как ежиные иголки, из ран закапала кровь.

Вдруг раздался странный неописуемый звук, похожий на далекий звериный вой и вместе с тем – на плач новорожденного. Посетители бара все как один обернулись. И старик-хозяин за стойкой, и официанты в несвежих передниках – все уставились на издавшего этот звук.

Бывший капитан императорских войск, а ныне оборванец закрыл лицо руками, с которых капала кровь и ежиными иголками торчали осколки стекла, и заходился в истерике. Он корчился, топал босыми ногами, рыдал и выл, словно капризное дитя.