Страница 97 из 214
Слово за слово Ота рассказал ему свою историю – свою тайну и Вилсинову. Рассказал, кто сбросил на Лиат черепицу и почему Маати обречен на страдания. Хешай внимательно слушал, время от времени кивая и задавая вопросы. Когда всплыла тайна происхождения Оты, поэт округлил глаза, но никак не прокомментировал. Он дважды протягивал бутылку, и Ота пил. Удивительно было облекать все в слова, слышать из собственных уст еще только наполовину обдуманные мысли, историю своей судьбы, чужих судеб, рассказ о справедливости и предательстве, о верности и переменах, которые море творит с человеком. Вино, страх, боль и тяжесть в груди Оты превратили старого поэта в его поверенного, в исповедника, в друга – пусть на один миг.
Ночная свеча прогорела почти до половины, когда Ота подытожил признание – свои мысли и промахи, тайны и неудачи. Об одном он пока не был готов упомянуть – о корабле, где на последнее серебро заказал два места, чтобы отплыть на юг перед рассветом. О суденышке с запада, решившемся на зимний торговый рейс в край, где море не покрывается льдом. О корабле для убийцы в бегах и его подручного.
— Тяжело, – вымолвил поэт. – Тяжело. Маати славный мальчуган. Несмотря на все. Просто еще молодой.
— Прошу вас, Хешай-кво, – сказал Ота. – Остановите это.
— Я не властен. И даже если я позволю чудовищу ускользнуть, твоя знакомая владелица дома утех наверняка потрясет всех своим расследованием. Следующий андат, которого пришлет дай-кво, может оказаться не лучше. Или наш хай попросит помощи у других правителей, чтобы выступить от имени всех летних городов. Если убить меня, Маати спасется и твоя тайна останется при тебе, но Лиат.. гальты..
— Я думал об этом.
— В любом случае я уже стар для таких игр. Менять имена, меняться самому, примерять судьбы, как халаты, – занятие молодых. На моем возу слишком много прожитых лет, а с таким грузом сильно заносит на поворотах. Кстати, как бы ты это проделал?
— Что проделал?
— Убил меня.
— Бессемянный советовал прийти перед рассветом, – сказал Ота. – Сказал, если взять шнур и затянуть туго на шее, вы не вскрикнете.
Хешай хмыкнул, на этот раз мрачно. Допил вино, оставив в горлышке гущу из черных листьев, потом пошарил под койкой, извлек новую бутыль, сорвал и бросил в огонь пробку.
— Он слишком хорошего мнения обо мне, – произнес поэт. – Учитывая, сколько я выпиваю, уже к трем четвертям свечи меня можно будет кантовать, как ящик камней.
Ота нахмурился, и в тот же миг его будто холодной водой обдало – он понял весь смысл услышанного. И так ужаснулся, что свело внутренности. Но ни слова не проронил. Поэт смотрел в огонь. Гаснущее пламя бросало отсветы на его печальные крупные черты. Оте вдруг захотелось обнять его или встряхнуть, но этот соблазн тотчас оставил его, как волна, что, нахлынув, убегает обратно.
Когда старый поэт поднял глаза, Ота увидел в них отражение собственной тьмы.
— Я всегда делал так, как мне велели, мой мальчик. А в награду получал совсем не то, чего ждал. Ты не убийца. Я поэт. Чтобы всех спасти, одному из нас надо измениться.
— Мне пора, – сказал Ота, поднимаясь на ноги.
Хешай-кво принял позу прощания, по-родственному теплую.
Ота ответил тем же. По щекам поэта и по его собственным текли слезы.
— Вам лучше закрыть за мной, – сказал Ота.
— Потом, – ответил Хешай. – Если вспомню.
Смрадный, стылый воздух переулка словно пробудил ото сна или вывел из полудремы. В небе сквозь клочья облаков, прозрачные, как вуаль, сиял полумесяц. Ота шел с поднятой головой, но не мог сдержать слез, как ни стыдился. Сейчас он станет убийцей. Глядя на себя со стороны, он видел тоску и дегтярно-черный ужас, который разнился со страхом лишь отсутствием сомнений. Как его братья смогут, когда придет пора, восстать друг против друга, хладнокровно, в трезвом рассудке поднять руку на человека?
Дом утех сиял в ночи, подобно другим заведениям этого рода. Звучали музыка, женский смех и проклятия игроков за столами. Богатства города перетекали из одних рук в другие, обращаясь в деньги и удовольствия. Ота знал: так будет не всегда. Он стоял посреди улицы и впитывал запахи, звуки, золотой свет окон и пестрый – вывесок, радость и печаль Веселого квартала. Завтра город изменится.
Стражник у двери узнал его.
— Бабушка хотела тебя видеть.
Ота словно со стороны смотрел, как его руки складываются в ответный жест, а губы – в обычную приятную улыбку.
— Где ее найти?
— На втором этаже, она с девчонкой Вилсина.
Ота поблагодарил и вошел. Общий зал не пустовал: несколько женщин ели и разговаривали за столами, а в нише полуголая черноволосая девушка, обернув вокруг груди полоску полупрозрачного шелка, стояла с видом торговки, придающей товарный вид треске. Ота окинул взглядом грубо сколоченную широкую лестницу, что вела к покоям Амат Кяан, к Лиат. На втором этаже было заперто. Он отвернулся и поскребся в дверь другой комнаты, за которой при нем скрылась Мадж в ту ночь, когда они разговаривали.
Дверь приоткрылась, в проеме возникло лицо островитянки. Ее щеки были румяными, глаза лихорадочно блестели. Ота придвинулся к ней:
— Прошу, нам надо поговорить!
Мадж подозрительно прищурилась, но через миг отступила; Ота вошел в комнату и закрыл дверь. Мадж стояла, выпятив грудь и вздернув подбородок, словно ребенок перед дракой. Единственная лампа на столе освещала ее кровать, ручной ткацкий станок и кипу платья в ожидании стирки. В углу валялась опрокинутая винная пиала. Мадж была пьяна. Ота быстро это понял и счел, что так даже лучше.
— Мадж-тя, – сказал он, – прости, но мне нужна твоя помощь. А я смогу удружить тебе.
— Я здесь жить, – ответила она. – А не работать. Я не из таких девиц. Уходи.
— Нет-нет, – поправился Ота, – я пришел не за этим. Мадж, я могу сделать так, что твоя месть совершится нынче же ночью. Человек, который повелевает андатом. Тот, который отнял твое дитя. Я могу отвести тебя к нему.
Мадж нахмурилась и медленно покачала головой, не сводя глаз с Оты. Он тихо и быстро, в самых простых словах и немногих позах объяснил, что гальты служили орудием Бессемянному, что Хешай им управляет и что он, Ота, может отвести ее к поэту, если выйти без промедления. Она как будто оттаяла, смотрела теперь с некоторой надеждой.
— Но потом, – добавил он, – мы поплывем к тебе домой. Так надо. Корабль выйдет на рассвете.
— Я спросить бабушка. – Мадж направилась к двери.
Ота преградил ей путь: