Страница 50 из 214
— Посмотреть, что ты выберешь, – ответил он.
— А если выбор будет тебе неприятен?
— Оно того стоит, – сказал Бессемянный. – Так я узнаю больше о твоей душе, а подобные сведения обходятся недешево. Выбирай, что бы ты хотел начать или прекратить.
Маати почувствовал, как краснеет, и наклонился к пруду. Он долго смотрел на гладь воды и на рыб, белесых и золотых. Потом заговорил глухо, вполголоса:
— Завтра, когда придет срок.. когда Хешай-кво должен будет совершить скорбный торг, не борись с ним. Я наблюдал за вами в тот первый раз, на хлопковой церемонии, и потом тоже. Ты всегда заставляешь его с тобой бороться. Вынуждаешь себя одолевать. Не делай так завтра.
Андат кивнул с печальной улыбкой на прекрасных мягких губах.
— Славный ты мальчуган, не чета нам, – сказал он. – Я исполню твою просьбу.
Они молча сидели, пока солнце не зашло и не зажглись звезды – сначала поодиночке, потом горстками и наконец тысячами тысяч. Дворец засиял фонарями; Маати уловил обрывки далекой мелодии.
— Надо поставить ночную свечу, – спохватился он.
— Как пожелаешь, – ответил Бессемянный.
Маати не хотелось вставать и уходить в дом. Он смотрел на силуэт андата с одной назойливой мыслью; воспоминание о книге и необычная робость Бессемянного смущали его, волновали, не давали покоя.
— Бессемянный-тя, я тут подумал.. Можно вопрос? Сейчас, пока мы еще друзья.
— Играешь на моих чувствах, – произнес андат, словно забавляясь.
Маати подтвердил это позой веселого согласия, и Бессемянный кивнул:
— Спрашивай.
— Вы с Хешаем-кво в некотором роде одно целое, правда?
— Иногда рука дергает куклу, иногда кукла водит рукой, но нити связывают обоих. Да.
— И ты ненавидишь его.
— Да.
— Раз так, ты ненавидишь и себя тоже?
Андат сел на корточки и стал рассматривать дом, чернеющий в звездном свете, будто картину. Он так надолго умолк, что Маати решил, что не получит ответа. Однако чуть погодя ответ пришел – тихий, чуть громче шепота:
— Да. Каждый миг.
Маати подождал еще немного, но Бессемянный больше ничего не сказал. Тогда юноша взял вещи и встал, чтобы вернуться в дом. Перед андатом он задержался и тронул его за рукав. Бессемянный остался недвижим как скала: не дрогнул, не проронил ни слова. Маати поднялся в дом, зажег ночную и лимонную свечи и приготовился ко сну.
Хешай вернулся перед самым рассветом. От него несло дешевым вином, на одежде расплылись пятна. Маати помог ему привести себя в порядок перед аудиенцией – подал свежее платье, принес таз для мытья головы и бритвенный прибор. С красными глазами, конечно, ничего нельзя было поделать. Все это время Бессемянный сидел то в одном углу, то в другом и вел себя на удивление тихо. Выпил Хешай мало, съел еще меньше, а когда солнце позолотило верхушки деревьев, вышел вразвалку из дому. Маати с андатом последовали за ним.
День выдался славный – над морем на востоке громоздились выше гор облака, белые, как хлопок. Во дворцах суетились рабы и челядь, изящной поступью вышагивали сановники утхайема. У всех свои дела, подумал Маати. И у поэтов тоже.
Представители Дома Вилсинов ждали их в переднем зале. Беременная стояла перед входом в окружении слуг, без конца поправляя юбки, специально пошитые к этому дню, чтобы скрыть ее от нескромных взглядов, но не задержать плод, когда тот покинет утробу. Маати почувствовал приступ паники. Хешай-кво бродил туда-сюда мимо женщин и слуг, поводя красными глазами. Искал, видимо, Лиат Чокави, которая должна была вести торг.
Лиат нашлась в самом зале – что-то бормотала под нос и мерила шагами пол. На ней было белое одеяние с голубой нитью – цвета траура. Волосы, убранные в узел, подчеркивали нежность кожи, изящный изгиб шеи. Маати залюбовался ею. «Именно такая, – подумал он, – могла понравиться Оте-кво и полюбить его». Увидев их, Лиат подняла глаза и приняла позу приветствия.
— Можно уже? – буркнул Хешай.
Не узнай Маати его лучше, он не услышал бы за грубостью боли. Боли и ужаса.
— Мы ждем лекаря, – сказала Лиат.
— А он что, опаздывает?
— Это мы пришли раньше времени, – тихо поправил Маати.
Поэт гневно зыркнул на него, дернул плечом и переместился вглубь зала, где угрюмо уставился в окно. Бессемянный, перехватив взгляд Маати, поджал губы, тоже дернул плечом и побрел на солнце. Маати, оставшись наедине с девушкой, изобразил церемонную позу приветствия. Лиат ответила тем же.
— Прости Хешая-кво, – сказал Маати вполголоса, чтобы его не услышали. – Он терпеть не может скорбные торги. Это.. долгая история, и она едва ли заслуживает рассказа. Просто не надо судить его слишком строго.
— Не буду, – ответила Лиат мягче, без прежнего официоза. Казалось, она едва удерживала улыбку. – Итани говорил мне об этом. И о тебе тоже.
— Он был очень добр.. что взялся показать мне город, – пролепетал застигнутый врасплох Маати. – Я почти не знал его, когда прибыл.
Лиат улыбнулась и тронула его за рукав.
— Это тебя мне нужно благодарить, – произнесла она. – Если бы не ты, не знаю, когда бы еще он набрался храбрости и рассказал о.. о том, откуда он родом.
— А-а, – отозвался Маати. – Значит.. тебе все известно?
Лиат приняла утвердительную позу с заговорщическим оттенком, от которой Маати стало жутковато и в то же время волнительно. Теперь тайну знают трое; проведай кто-нибудь еще, и от нее не останется следа. В каком-то смысле это связывало их – его и Лиат. Тех немногих, что хранили любовь к Оте-кво.
— Может быть, мы познакомимся получше после окончания торга, – произнес Маати. – Все трое, я хотел сказать.
— Было бы здорово.
Лиат улыбнулась, и Маати невольно улыбнулся в ответ, но тут же одернул себя. Хорошо же, наверное, это выглядит со стороны – ученик поэта и распорядительница весело болтают перед скорбным торгом! Он постарался придать лицу траурное выражение.
— А эта женщина, Мадж.. – сказал он. – С ней все хорошо?
Лиат пожала плечами и наклонилась к нему. От нее веяло дорогим ароматом – не столько цветочным, сколько насыщенно-земляным, как свежевспаханное поле.
— Между нами, мы с ней намучились, – произнесла она. – То есть она не злая, но капризничает как ребенок, и памяти никакой. Что ей ни скажи, на следующий день забывает.
— Она.. слабоумная?
— По-моему, нет. Просто.. беспечная, что ли. У них на Ниппу иной взгляд на вещи. Ее переводчик так говорит. Они не считают младенца человеком до первого вздоха, поэтому она даже не захотела облачаться в траур.