Страница 45 из 214
— Что я успела? – переспросила Амат. – Ты дурачок? Я сбежала отсюда, словно за мной гнались с топором, сидела тише воды ниже травы, молилась, чтобы ты скорей закончил свои делишки. Предотвратить сделку? Право, Марчат, ты совсем ополоумел.
— То есть ты ничего не сделала?
— Я прошла через ад. Меня били и запугивали. Пытались сжечь живьем. За последние недели я повидала такие клоаки, каких не видела многие годы. Впрочем, я кое-чего добилась. Еще бы – работала как про́клятая. Даже ты не заставлял меня так пахать. – Слова лились и лились из нее сами, все быстрее и громче, а щеки горели. – Ты хочешь знать, сочиняла ли я в свободное время план, как сохранить честь своего дома и восстановить справедливость во всем мире? Нанимала ли лазутчиков, чтобы разыскать твою драгоценную клиентку и предупредить, что́ вы намереваетесь с ней сделать? Нет, жирный гальтский болван, и не пыталась! А ты этого ждал?
Амат обнаружила, что вся подалась вперед, выпятила подбородок. От злости ей на миг полегчало – она как будто обрела прежнюю власть. Потом поняла, что это мираж, но отрадное чувство осталось. Марчат смотрел угрюмо.
— А Итани? Что скажешь о нем?
— О ком?
— Об Итани. Ухажере Лиат.
Амат махнула рукой:
— При чем тут он? Я посылала его выяснить, куда ты идешь, но это ты и сам наверняка знаешь. Мы не разговаривали тогда, а после – тем более.
— Почему же он три вечера из пяти выгуливает Хешаева ученика? – загремел Марчат.
Его голос был жестким как скала. Гальт ей не верил.
— Не знаю, Марчат-тя. Может, сам его спросишь?
Он мотнул головой, встал и повернулся лицом к окну. Гнев, который кипел в Амат, испарился, и ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы Вилсин поверил. Чтобы встал на ее сторону. Она чувствовала себя флюгером, который крутится от малейшего ветерка. Если бы ей удалось поспать перед этим разговором, если бы не побег из заведения Ови Ниита, если бы мир был хоть сколько-нибудь честен, понятен и справедлив, она бы могла снова стать собой – спокойной, солидной, уравновешенной. Амат со стыдом спрятала отчаяние поглубже, притворяясь, что всего лишь глотает гнев.
Марчат дошел до лестницы.
— Да, – бросила ему вслед Амат, – можешь спросить Лиат, если не хочешь гадать.
— Лиат?
— Это она рассказала мне, куда вы ходили той ночью. Итани рассказал ей, а она – мне. Если тебе кажется, что Итани настраивает поэтов против тебя, спроси Лиат.
— Она заподозрит, – сказал Марчат, но, судя по тону, он жаждал возражения.
Амат закрыла глаза. Так приятно закрыть глаза.. Боги свидетели, ей необходимо поспать.
— Нет, – возразила она. – Не заподозрит. Сделай вид, будто недоволен ею. Скажи, что не подобает поощрять такого рода знакомства посреди переговоров, спроси, почему она не дождалась конца торга. В худшем случае она соврет, но тогда ты хотя бы узнаешь, что ей есть что скрывать.
Ее начальник и старый друг задумался, прокручивая в голове сказанное, выискивая все недостатки новой стратегии. Лица Амат коснулось дыхание морского ветерка. По глазам Марчата стало видно, что он уже согласен.
— Тебе придется побыть здесь, пока все не закончится, – заговорил Вилсин. – Я скажу людям Ошая, чтобы принесли поесть. Что до меня, я должен завершить начатое. За себя не беспокойся.
Амат ответила позой согласия.
— Здесь мне будет лучше.. Марчат, ради чего все это?
— Ради денег, – отозвался он. – И власти. Чего ж еще?
Как только он сошел вниз, Амат осенило. Словно штырек прыгнул в лунку и она увидела всю картину разом. Дело не в ребенке и не в матери. Дело в поэте! А значит, и в андате тоже. Если поэт Хешай утратит власть над своим созданием, если Бессемянный освободится, Сарайкет потеряет свое преимущество как центр хлопковой торговли и окажется наравне с островами, Западными землями и Гальтом. Даже при новом андате город едва ли удержит позиции.
Амат подошла к окну. Улицы были запружены – люди, повозки, волы, собаки.. Городские крыши тянулись на восток, а к югу до самого моря было некуда ступить. Торговля. Островитянку Мадж готовятся принести в жертву, чтобы покончить с процветанием Сарайкета. Только это объясняет происходящее.
— Ох, Марчат, – выдохнула Амат, – что ты наделал?
В чайной было почти пусто. Двое-трое молодых людей шумно спорили, приводя доводы без оглядки на смысл. Снаружи, в саду, мужчина постарше заснул у фонтана, и его размеренное сопение вписывалось в беседу. Лимонная свеча в последний раз зашипела и погасла, оставив после себя долгую извилистую струйку дыма. Запахло жженым фитилем. Оте захотелось зажечь новую, но он раздумал. Маати на скамье рядом с ним тяжело вздохнул.
— Здесь хоть когда-нибудь холодает, Ота-кво? – спросил он. – Будь мы у дая-кво, уже стучали бы зубами, даже среди лета. Подумать только: полночь, а жара почти как днем.
— Все дело в море. Оно сохраняет тепло. А еще мы сильно углубились на юг. Чем дальше к северу, тем холоднее.
— К северу.. А ты помнишь Мати?
И Ота стал вспоминать. Каменные стены толще человеческого роста, каменные башни, впившиеся в белое небо, каменные статуи, которые весь день держат в огне, чтобы ночью обогревать детские.
Он вспомнил, как его волокли на санях по забитым снегом улицам, а сестра, чье имя он забыл, приникала к нему, чтобы сохранить тепло. Вспомнил запах сосновых дров, раскаленного камня и горячего вина с пряностями.
— Нет, – ответил Ота. – Не очень.
— Я редко смотрю на звезды, – признался Маати. – Странно, правда?
— Пожалуй.
— Интересно, Хешай смотрит? Его по полдня не бывает дома. Даже вчера, когда я вернулся, не было.
— То есть сегодня?
Маати наморщил лоб:
— Наверное. Уже светало. Видел бы ты, как Бессемянный шнырял вокруг да около, точно кот. Пытался выведать, где я был, но я не сказал ему. Дудки. Хотел бы я знать, где Хешай пропадает по ночам..
— Кстати, о Бессемянном; тебе пора переходить на воду, – сказал Ота. – А то все выложишь без расспросов.
Маати принял позу согласия, но за водой не пошел. Спящий храпел. Ота ненадолго закрыл глаза, прислушиваясь к ощущению. Казалось, его опрокидывает на спину. Он слишком устал. А еще работать целую смену.
— Не знаю, как у Хешая это получается, – произнес Маати, явно думая о схожем. – У него целый день забот впереди. От меня, видимо, толку будет не больше, чем вчера. То есть сегодня. Что-то я путаюсь. Время легче отслеживать, когда спишь по ночам. А ты как?