Страница 42 из 214
— Что это ты удумал, Вилсин?
— Досмотреть сон, – отозвался Марчат, пряча страх под маской ярости.
Черные глаза на бледном лице впились в гальта. Бессемянный склонил голову набок. В тишине только и слышалось что дыхание Марчата. Из них двоих дышал он один.
— Может, скажешь, в чем дело? – произнес он. – И ноги прочь с моего стола. Тут тебе не чайная.
— С какой стати твой парень обхаживает моего? – процедил андат, пропустив требование мимо ушей.
Марчат поставил перед собой свечу, выдвинул стул и сел.
— Не понимаю, о чем ты говоришь! – Он скрестил руки на груди. – Либо объяснись, либо иди других пугай. У меня завтра трудный день.
— Так ты не посылал твоего человека развлекать ученика Хешая?
— Нет.
— Тогда почему он пришел?
Марчат прочел в лице андата недоверие. Возможно, ему просто померещилось. Тем не менее гальт выдвинул челюсть и подался вперед. Существо в человечьем обличье не шевельнулось.
— Не имею представления, – отчеканил Марчат. – Хочешь – верь, хочешь – не верь. Мне начхать.
Бессемянный покосился вбок, словно прислушиваясь, потом выпрямил спину. Ярость в его голосе и лице растаяла, сменилась недоумением.
— Один твой грузчик сегодня заходил к Маати. Сказал, что они познакомились во дворце и договорились вместе погулять.
— Что ж, – проворчал Марчат, – значит, они познакомились во дворце и договорились вместе погулять.
— Поэт и грузчик? – фыркнул Бессемянный. – Может, и высокородные утхайемки по ночам мечут кости в Веселом квартале? Хешай, конечно, был рад. Не нравится мне все это, Вилсин.
Марчат призадумался, пожевывая губу. В самом деле, выходит странно. Учитывая близость предстоящей церемонии, рисковать нельзя. Слишком многое на кону. Он подвинул стул, скрипнув по каменному полу. Бессемянный свесил со стола ноги, отчего сходства с хищной птицей убавилось.
— Кто это был, кстати?
— Он назвался Итани. Рослый такой, плечистый. Лицом похож на северянина.
Тот самый, которого посылала к Марчату Амат. Дело плохо. Бессемянный, видимо, что-то прочел в его глазах и принял позу – смесь вопроса и приказа.
— Я понял, о ком речь. Ты прав, здесь что-то нечисто. Он был моим телохранителем в тот день, когда я ходил в предместья. А еще он спит с Лиат Чокави.
Бессемянный мгновение-другое переваривал сказанное. Марчат наблюдал за его черными глазами, видел, как совершенные губы дрогнули в неуловимейшей из улыбок.
— Он не мог ее предупредить? – спросил андат. – Как думаешь, она догадывается?
— Нет. Будь у нее хоть малейшее сомнение, это было бы видно без фонаря. Врать она не умеет, что при наших задачах чрезвычайно ценно.
— Если он ничего ей не рассказал, может, ему нет дела до нашего маленького заговора? Кстати, о твоей исчезнувшей распорядительнице ничего не слышно?
— Ничего, – ответил Марчат. – Головорезы Ошая предлагали хорошую награду, но ее и след простыл. Никто не видел, чтобы она покинула город. Даже если Амат и залегла на дно где-то здесь, едва ли она попытается предотвратить.. церемонию.
— Одно то, что Ошай не сумел ее разыскать, – знак тревожный. А тут этот мальчишка, Итани. Либо он работает на нее, либо нет. А если работает..
Марчат вздохнул. Сколько раз он зарекался: все, вот последнее преступление, на которое его вынуждают, – так нет, одно тянуло за собой другое, и не было этому ни конца ни края. Лиат Чокави – глупую, недалекую, милую девочку – ждет позор, а теперь некому будет ее утешить.
— Я распоряжусь насчет него, – сказал Марчат. – Утром поговорю с Ошаем, пусть разберется.
— Не надо, – произнес андат. Он откинулся назад, положив ногу на ногу и обняв колено. Руки у него были почти женские – изящные, тонкопалые. – Незачем. Если его послали рассказать правду, мы уже опоздали и Маати все знает. Если нет, убив его, мы только привлечем к себе внимание.
— Молодого поэта тоже можно убрать, – заметил Марчат.
— Не надо, – повторил Бессемянный. – Нет. Грузчика можно убить, если будет нужда, но Маати трогать не смей.
— Почему?
— Он мне нравится, – ответил андат слегка удивленно, словно сам только что понял. – Он.. он добрый малый. Единственный за многие годы, кто не увидел во мне полезное орудие или средоточие зла.
Вилсин моргнул. На миг ему показалось, что андатом овладело что-то вроде печали. Печали и, может быть, тоски. Долгими лунами, пока Марчат готовил гнусный план, он выстраивал себе образ зверя, с которым вступил в сговор, и это проявление чувств выпадало из общей картины. Через миг, впрочем, андат стал самим собой и усмехнулся.
— Вот ты, например, считаешь меня воплощенным Хаосом, – произнес Бессемянный, – который готов вырвать желанное дитя из материнской утробы лишь затем, чтоб Хешай помучился.
— Какая разница, что я думаю?
— Никакой. Но думаешь же. А раз так, вспомни заодно, что первыми ко мне пришли твои люди. Может, я все и замыслил, но с твоей подачи и на твои деньги.
— Не мои, а дядины, – огрызнулся Марчат. – Меня не спросили.
Лицо андата просияло жутким восторгом, совершенная улыбка стала шире.
— Марионетки. Мы сами и те, кто нами движет. Тебе бы впору жалеть меня, Вилсин-тя, – ведь я тоже стал таким не по своей воле. Разве нас можно призывать к ответу – что тебя, что меня?
На задворках сознания Марчата шевельнулась тягостная мысль: а если бы я тогда отказался? Он отмел ее.
— Между нами нет ничего общего, – ответил гальт. – Но теперь это не важно. В любом случае мы крепко повязаны. Что будем делать с Итани?
— Приставь к нему слежку, – сказал андат. – Он, может, и никто, но в нашей игре случайности не нужны. Узнай, что он задумал, а потом, если придется, мы его уберем.