Страница 20 из 214
Двигался поэт неуклюже, точно подагрик, однако его суставы, насколько Маати смог разглядеть сквозь коричневое платье, распухшими не были. Ученик старался не замечать пятен от еды и вина на рукавах и груди поэта. Тот, морщась, опустился в кресло черного лакированного дерева с белым плетеным сиденьем и заговорил:
— Что-то неважно мы встретились, верно?
Маати выразил раскаяние, но поэт отмахнулся.
— Я буду рад обучать тебя. Решил сразу сказать об этом. Однако заниматься не очень-то получится до тех пор, пока не будет обработан весь урожай. А это может затянуться на многие недели. Когда появится время, приступим. Многому предстоит тебя научить. Дай-кво дал тебе хороший толчок, но умение удерживать андата не сравнится с его наукой. А Бессемянный.. Ну, с ним я дал маху. Виноват.
— Я благодарен, что вы не отказались от меня, Хешай-кво.
— Да-да. Что ж, все к лучшему. Так-то. А пока ты свободен, пользуйся этим! Здесь можно неплохо повеселиться. Вот и не теряйся, понял? Обживись, осмотри все как следует, прежде чем мы нагрузим тебя разной поэтической чушью. Годится?
Маати согнулся в поклоне послушного ученика, хотя и видел по красным глазам Хешая-кво, что тот надеялся на другой ответ. Оба сконфуженно примолкли. Обстановку разрядил Хешай-кво – натужно улыбнулся, встал и похлопал Маати по плечу.
— Вот и отлично! – произнес с таким смаком, что сразу стало ясно: ничего подобного он не думал. – Нужно, однако, переодеться. Куча дел, знаешь ли. Ни минуты покоя.
Да уж, ни минуты. Прошел полдень, а поэт, его учитель, ходит во вчерашнем платье. Все-то ему некогда: некогда отдохнуть, некогда встретить нового ученика, даже заглянуть среди ночи – и то некогда, а главное – страшно. Вдруг еще разговаривать с ним придется.. Маати смотрел, как тучный силуэт Хешая плывет вверх по лестнице, слышал топот над головой, пока поэт наскоро умывался. Голова у Маати стала пухлой, как тюк шерсти, от попыток вспомнить все допущенные оплошности и уяснить, что же вызвало учительскую неприязнь.
— Обидно, правда? Когда тебя избегают, – прошептал кто-то за спиной.
Маати тотчас обернулся. На крыльце в превосходном иссиня-черном одеянии стоял Бессемянный. Насмешливые темные глаза смотрели прямо на Маати. Юноша не переменил позы, не сказал ни слова. Андат все равно кивнул, словно тот ответил.
— Мы еще поговорим. Позже.
— Мне нечего тебе сказать.
— Пусть так. Тогда говорить буду я. А ты можешь послушать.
Поэт Хешай вразвалку спустился по лестнице. На нем была свежая одежда: коричневый шелк поверх кремового. Щетина на подбородке исчезла. На миг поэт и андат, не дыша, уставились друг на друга, после чего развернулись и вместе ушли в сад. Маати смотрел вслед неуклюжей, приземистой фигуре хозяина и стройной, точно плывущей тени раба. Шли они, как ни странно, в ногу, в едином темпе, будто старые друзья, хотя ни один не касался другого, даже ступая вровень. Дойдя до середины моста, Бессемянный обернулся и прощально помахал безукоризненной белой рукой.
— Она ни о чем не догадывается!
Марчат Вилсин наполовину вынырнул из бассейна. На его лице отразилась странная смесь чувств – ярости, облегчения и чего-то еще, менее уловимого. Юноша, с которым он пришел, таращился на Амат, разинув рот. Еще бы: единственная одетая посетительница. Амат еле сдержалась, чтобы не показать ему непристойный жест.
— Цани-тя, – сказал Вилсин, обращаясь к гостю, хотя не сводил глаз с Амат, – извини. Нам с распорядительницей нужно срочно посовещаться. Я пошлю гонца с полным предложением.
— Но Вилсин-тя.. – начал юноша и умолк, встретившись взглядом со старым гальтом.
От его вида и Амат стало бы жутко, не будь она так рассержена. Юноша принял позу благодарности по случаю окончания беседы, шумно выбрался из воды и ушел.
— Ты с ней встречался? – допытывалась Амат, опершись на трость. – Разговаривал?
— Нет, не встречался. Закрой дверь, Амат.
— Она думает, что..
— Если я говорю: закрой дверь, значит надо закрыть!
Амат поджала губы, проковыляла к двери и захлопнула ее. Шум у бассейнов стих. Когда она вернулась, Вилсин уже сидел на краю бассейна, обхватив руками голову. Безволосое пятно на макушке порозовело. Амат шагнула вперед.
— О чем только ты думала, Амат?
— О том, что здесь что-то нечисто, – ответила она. – Я видела эту девочку. Она и понятия не имеет о скорбном торге. Невинна как младенец.
— Стало быть, в этом проклятом городе она одна такая. Ты ей что-нибудь говорила? Предупреждала ее?
— Не разобравшись? Нет, конечно. Разве я когда-нибудь действовала, не оценив ситуации?
— Было дело. Сегодня утром. Сейчас. Боги праведные! И где тебя угораздило выучить ниппуанский?
Амат подошла ближе и медленно опустилась на сине-зеленый мозаичный пол, не обращая внимания на острую боль в ноге.
— Что происходит? Ты покупаешь услуги хая для прерывания беременности без ведома беременной? Губишь желанное дитя? Это противоречит всякому смыслу.
— Я не могу объясниться. Я.. Мне нельзя.
— Хотя бы пообещай, что ребенок останется жив. Уж это-то ты можешь?
Он поднял на нее глаза – пустые, как у покойника.
— Боги! – выдохнула Амат.
— Будь моя воля, ни за что бы здесь не поселился, – произнес Вилсин. – В этом городе. Дядина была затея. Торговал бы себе, возил золото-серебро из Эдденси, ром и сахар из Бакты, кедр и пряности из Дальнего Гальта.. Сражался бы с пиратами.. Смешно, правда? Я – и вдруг пираты.
— Меня не разжалобишь. Не этим, не сейчас. Ты Марчат Вилсин, лицо гальтского Дома. Я видела, как ты стоял насмерть перед озверевшей толпой западников. Как посрамил городского судью и назвал дураком в глаза. Так что брось причитать, как девчонка. Нам это ни к чему. Порви договор.
Вилсин поднял голову, вздернул подбородок, выпрямил спину. На миг Амат показалось, что он согласится. Однако его голос прозвучал глухо, устало:
— Не могу. Слишком высоки ставки. Я уже запросил аудиенцию у хая. Дело набрало обороты, и останавливать его сейчас – все равно что вставать на пути прилива.
Амат скинула сандалии, приподняла подол и опустила ноющие ступни в прохладную воду. Свет заиграл на рябой поверхности, отбрасывая Марчату на грудь узоры из светотени. Он плакал! Гнев Амат сменился страхом.
— Тогда помоги хотя бы понять. Что такого в этом ребенке? От кого он?
— Никто. Ни от кого. И девушка – никто.
— Тогда почему, Марчат? Почему..
— Мне нельзя говорить! Почему ты не слушаешь? А? Мне нельзя тебе говорить. Боги.. Амат, Амат!.. И зачем только ты туда ходила?