Страница 165 из 214
У Семая сердце подпрыгнуло и затрепетало, как испуганная птица, а выражение лица андата не изменилось, будто оно и вправду было высечено из камня.
В памяти Семая Идаан плакала, и смеялась, и закутывалась в простыни на его кровати, и безмолвно умоляла не отсылать ее прочь.
И в этот момент поэт явственно осознал, что эмоции, которые дарит любовь, так же остры, как те, что дарит печаль.
— Пожалуй, ты прав, – сказал он.
Андат улыбнулся, и в его улыбке можно было увидеть нечто похожее на сочувствие.
Маати разложил свои записи на широком столе, что стоял в глубине главного зала библиотеки, – здесь не так отвлекал непрестанный гул от боя барабанов и завывания труб.
На пути в библиотеку, притом что у Маати рукава были тяжелыми от книг и свитков, его трижды обнимали и целовали горожане или горожанки в карнавальных масках. И дважды ему в руки чуть ли не силой вкладывали пиалу со сладким вином.
Дворцовый городок Мати превратился в место всеобщего ликования, но воспоминания о поцелуях и объятиях не отпускали поэта.
Как же приятно было бы затеряться в толпе, найти, пусть случайно, женщину, которая захочет с тобой потанцевать. Быть с ней, владеть ею, отдаваться ей и дышать как одно целое.
Боги, он уже столько лет не был таким романтиком.
Маати вернулся к стоявшей перед ним задаче.
Данат.
Данату судьбой уготован престол хая Мати. И это он, скорее всего, распустил слух о возвращении Оты. Кому, как не ему, это на руку?
Следующий хай Мати, чья смерть уже подарила Семаю три поцелуя, может стать вторым подозреваемым.
Это только при условии, что поэт опустил бы руки и перестал копать дальше.
Но Семай не опустил руки, он опросил слуг и рабов обоих домов, и никто из них не припомнил, чтобы общался с кем-либо похожим по описанию на луноликого ассасина.
И никто из двоих братьев до прибытия Маати не посылал никому в город специальных распоряжений.
Маати поговорил с возможными недоброжелателями братьев, и вот что удалось выяснить.
Кайин Мати нездоров, у него проблемы с дыханием, лицо бледное, а глаза водянистые. У него слабость – любит затащить в постель молоденькую служанку, но ни одна из них не забеременела. Скорее всего, он бесплоден.
Данат грубый и скользкий, дает слово и не считает, что обязан его сдержать, легко расправится с любым придерживающимся правил умником вроде Кайина.
Таким образом, триумф Даната – наилучший выход из сложившейся ситуации.. равно как и наихудший.
Попытки расплести придворные заговоры можно сравнить с попытками разглядеть реальность сквозь стену дождя. У любого, с кем переговорил Семай, четыре или пять версий произошедшего, и все они, если вдуматься, противоречат друг другу.
К тому же практически все, кого опросил Маати, не сомневаются, что главный злодей – не кто иной, как Ота.
Маати устроился за столом и начертил схему. Подобно родословному древу, она отразила все связи между Данатом и Кайином и между благородными семьями Мати – Камау, Дайкани, Радаани и еще с дюжиной других. Здесь же указал главные торговые Дома, любовниц мнимых и настоящих и чайные дома, куда предпочитали наведываться наследники хая.
Не забыл даже любимых лошадей каждого из братьев.
Печальная истина заключалась в том, что ни один из собранных и систематизированных поэтом фактов или слухов не мог быть использован в качестве доказательства причастности кого-то из братьев к убийству Биитры, к покушению на самого поэта или к ликвидации ассасина.
Получалось, что Маати либо просто-напросто глуп и не способен сложить мозаику из имеющихся фрагментов, либо все слишком надежно скрыто и зашифровано, либо он выбрал не то направление и искал не в том месте.
Ясно одно: во время последних двух покушений никого из братьев не было в городе и, судя по всему, они не имеют союзников, способных организовать и осуществить эти покушения.
Кроме того, у них не было причин покушаться на жизнь Маати, ведь он был в шаге от того, чтобы выдать Оту-кво на суд хая. А это сыграло бы на руку всем, кроме самого Оты, естественно.
Маати зажмурился, глубоко вздохнул и открыл глаза. Потом собрал записи и разложил снова, но в другом порядке, как будто эта перемена могла навести его на какую-нибудь важную мысль.
Слева из боковой комнаты донеслось пьяное пение, и в зал, пошатываясь, вошел библиотекарь. Раскрасневшийся Баараф широко улыбался, от него разило вином и кое-чем покрепче. Он неверной походкой приблизился к Маати и обнял как родного брата.
— Никто и никогда не любил все эти книги сильнее, чем мы с вами, Маати-кя. На дворе лучшее празднество поколения – вино рекой, горы еды, все поют и танцуют.. Я брошусь с какой-нибудь башни, если следующей весной не народится тьма младенцев, совсем не похожих на своих законных папаш. А что же мы? Мы предпочли прийти сюда.
Баараф широким жестом обвел полки, ниши и сундуки с книгами, свитками и манускриптами. Казалось, еще немного – и он расплачется от нахлынувших чувств. Маати подошел к библиотекарю, похлопал его по спине и проводил к деревянной скамье. Усевшись, Баараф уперся затылком в каменную стену и улыбнулся совсем по-детски:
— Я не так уж и пьян, как может показаться.
— Уверен, что не так, – согласился Маати.
Баараф постучал ладонью по скамье, приглашая сесть рядом. Маати не нашел слов для вежливого отказа, да и причин на то не было. Вернуться к столу с заметками, от которых пока никакой пользы? Нет, проще сесть и пообщаться с библиотекарем.
— Что не дает тебе покоя, Маати-кя? Все ищешь способа спасти выскочку?
— А разве это возможно? Вряд ли Данат-тя отпустит его на свободу. Полагаю, мне остается лишь надеяться, что приговор будет справедливым. Вот только.. Не знаю.. Никак не могу найти человека, у которого были бы причины совершить все эти злодеяния.
— А что, если причин несколько и злодей не один? – предположил Баараф.
Маати поднял раскрытые ладони:
— Я и одну загадку решить пока не в силах, а если их две, то без помощи богов мне точно не справиться. Можешь назвать еще хоть одну причину убивать Биитру, который к своим сорока пяти годам не нажил ни одного врага?
— Да, он был лучшим среди нас, – признал Баараф и промокнул увлажнившиеся глаза краем рукава. – Что уж говорить, прекрасный человек.
— А раз так, значит убийца – один из братьев. Боги, как я жалею, что ассасина убрали! Он сказал бы нам, в чем связь между убийством Биитры и покушением на меня. Тогда я хотя бы понимал, одну загадку решаю или две.
— Это совсем не обязательно, – сказал Баараф.