Страница 14 из 214
Спустя мгновение Маати услышал слабый стук, словно с неба упала одна дождевая капля. Потом звук повторился снова и снова, и скоро в павильоне хлынул невидимый ливень. Маати присел, где стоял – за спиной поэта и хая, – и заглянул под решетку с тюками. По наборному полу рассыпáлись, подскакивая, крошечные черные зернышки. Хлопковое семя.
— Готово, – объявил Хешай-кво, и Маати поспешно встал.
Хай хлопнул в ладоши и изящно выпрямился. Его одежды струились, будто живые. На миг Маати замер, благоговейно разглядывая правителя.
Пара слуг открыла тяжелые двери и затянула низкими голосами клич, призывая торговцев и их рабочих разбирать товар. Утхайемцы заняли посты у дверей, чтобы требовать налоги и пошлины за каждый проносимый мимо тюк. Хай стоял на помосте, суровый и прекрасный, еще больше похожий на призрака или бога, нежели Бессемянный.
— Не мог меня дождаться! – повторил Хешай-кво сквозь выкрики носильщиков и торговцев. – Паршивое начало учебы. Хуже некуда!
Маати снова виновато припал к земле, но поэт – его новый наставник – уже отвернулся. Маати медленно встал, весь красный от стыда и злости. Андат уселся на краю помоста, сложив вместе бледные, как кость, ладони. Встретив взгляд мальчика, он пожал плечами и принял позу глубочайшего раскаяния. Маати так и не понял, насколько она искренна. Однако не успел он выбрать ответ, как Бессемянный улыбнулся, опустил руки и отвел взгляд.
Амат Кяан сидела у окна на втором этаже собственного дома, глядя на город в свете заката. Солнце тронуло багрецом стены Веселого квартала. Иные дома утех уже вешали вывески и фонари, блеск и сияние которых соперничали с огоньками светлячков. Продавщица фруктов ударила в колокольчик и пропела зазывную песенку. Амат Кяан втирала жгучий бальзам в колено и лодыжку – эта ежевечерняя процедура помогала унять боль. День выдался долгий, а память о размолвке с Вилсином сделала его еще дольше. Вдобавок до утра было далеко. Предстояло еще одно малоприятное дело.
Все ее годы, числом пятьдесят восемь, прошли в Сарайкете. С далекого детства ей запомнилось, как отец, напевая под нос, прял готовый хлопок в тонкую тугую нить. Давно уже они с матерью ушли из жизни. Сестра Сихет сгинула в одном из домов Веселого квартала, когда Амат было шестнадцать. Она внушала себе, что время от времени видела Сихет мельком – постаревшую, умудренную, живущую тихой жизнью. Скорее, это был самообман. Ей хотелось, чтобы с сестрой все было хорошо, но в глубине души она понимала: это только мечты. Столько лет прошло.. Они должны были так или иначе встретиться.
Иногда, лежа ночью в постели, Амат думала, что всей жизнью старается искупить случившееся с сестрой. Наверное, так все и произошло: ее решение работать на торговый Дом, продвижение по невидимой лестнице власти и богатства должно было уравнять падение сестры. Однако времени с тех пор утекло много, все, у кого надо было просить прощения, умерли или пропали. Положение давало ей полную волю.
Сестер у нее не осталось, как и родителей, а женой и матерью побыть не пришлось. Она почти выпала из мира, и одиночество пришлось ей впору.
По руке Амат пополз травяной клещ, готовясь пробуравить кожу. Она поймала его, раздавила ногтями и щелчком смахнула за окно. Фонарей снаружи стало больше, и зазывалы из разных заведений выставили певиц и флейтистов, чтобы приманивать посетителей – иногда даже посетительниц – к своим дверям. По улицам расхаживали восемь мрачного вида головорезов, одетых в цвета главнейших заведений Веселого квартала. Для пьяниц еще не пришла пора, так что стражники ходили и корчили свирепые рожи только для вида. Спокойнее Веселого квартала ночью в Сарайкете не было, хотя и опаснее – тоже. Амат подозревала, что из всех городов Хайема только здесь клиенты, не боясь за свою жизнь и честь, могут безбоязненно испытывать рассудок дурман-травами, спускать деньги на кости и хет, обесценивать любовь платой. Если кого убивали, то только шлюх и публичных бойцов. Не квартал, а пленительная отрава-мечта. Для Амат – любимый и в то же время пугающий.
Осторожный стук в дверь ее не удивил. Она ждала его, хотя и без радости. Встала, опершись на палку, и спустилась по длинной витой лестнице. На двери висел засов – не от бандитов, а от пьяниц, которые могли принять ее дом за бордель. Она подняла брус и распахнула дверь.
На улице стояла, сжав губы и потупившись, Лиат Чокави, милое создание: карие глаза цвета чая с молоком, золотистая и гладкая, как яичная скорлупа, кожа. И хотя ее личико по канонам красоты было кругловато, этот недостаток искупался молодостью.
Амат Кяан подняла левую руку, приветствуя ученицу. Лиат попыталась выразить благодарность, но напряженная фигурка замерла в полупозе. Амат удержалась от вздоха и отошла, впуская девушку в дом.
— Я ждала тебя раньше, – сказала она и заперла дверь.
Лиат обернулась у подножия лестницы и приняла формальную позу извинения.
— Досточтимый учитель.. – начала она, но Амат ее прервала:
— Зажги свечи. Я сейчас.
Лиат на мгновение замешкалась, но потом повернулась и пошла вверх по лестнице – заскрипели ступеньки. Амат налила себе чашку сдобренной лимоном воды и побрела за девушкой. Недавняя растирка пошла на пользу. Обыкновенно Амат просыпалась и убеждала себя, что ходьба не доставит хлопот, однако уже к вечеру суставы болели. Старость подкрадывалась, как трусливый вор, но Амат не хотела сдаваться. И все-таки по пути на второй этаж она всем своим весом налегала на трость.
Лиат села на подушку рядом с дубовым письменным столом, поджав ноги, потупив глаза. Огоньки лимонных свечей плясали на едва ощутимом ветерке, а дым отпугивал самых злых кровососов. Амат села у окна и убрала полы платья, как если бы готовилась к работе.
— Старый Санья в этот раз оказался придирчивее. Обычно с ним нетрудно договориться. Давай бумаги, будем оценивать убытки.
Она вытянула руку. Через несколько мгновений ее пришлось опустить.
— Я потеряла договоры, – сдавленно прошептала Лиат. – Простите! Мне нет оправдания.
Амат отпила из чашки. Лимон добавлял воде прохлады.
— Потеряла?!
— Да.
Амат выдержала паузу. Девушка не подняла глаз. По круглой щеке скатилась слезинка.
— Плохо дело.
— Прошу, только не отсылайте меня обратно в Чабури-Тан! – выпалила ученица. – Мать так гордилась, когда меня сюда взяли, а отец – он не..