Страница 129 из 214
Хай пристально смотрел на поэта, и это был ясный и проницательный взгляд. Маати стало не по себе, он внутренне сжался, недоумевая: куда делся печальный умирающий старик с желтоватыми, в красных прожилках глазами, вот только что говоривший о своих сыновьях?
— Я.. просто..
— Ходили слухи, что смерть поэта не следствие мести какой-то разозлившейся девчонки с Восточных островов. И о причастности гальтов не раз поминали.
— Эймон тоже поминали, и Эдденси, – сказал Маати. – Высочайший, кого только не обвиняли. Некоторые даже верили в то, что сами же и придумали. Когда обрушилась торговля хлопком, многие разорились, лишились не только состояний, но и своего положения.
— Они потеряли куда больше. – Старый хай чуть подался вперед и проткнул воздух мундштуком трубки. – Деньги, торговля, престиж города – это все мелочи. В Сарайкете погибла вера. Люди перестали верить в то, что хайем сохранит мир в равновесии, что война никогда не придет в Сарайкет. И мы здесь тоже утратили веру.
— Высочайшему виднее, – только и смог сказать Маати.
— Священники говорят – то, к чему прикоснулся Хаос, никогда не станет прежним, – произнес хай и снова откинулся на подушки. – Ты понимаешь, что это означает, Маати-тя?
— Есть одна мысль.. – начал поэт.
Но хай не дал ему договорить.
— Это означает, что невообразимое может случиться лишь однажды. А после оно уже перестает быть невообразимым. Мы уже видели, что произошло, когда Хаос коснулся города. И теперь это сидит в голове каждого придворного в каждом городе Хайема.
Маати нахмурился и чуть подался вперед:
— Высочайший думает, что Семаю-тя угрожает опасность?
— Что? – переспросил хай и сразу отмахнулся от вопроса, заодно разгоняя висевший дым. – Нет, я не о нем. Мой город в опасности – вот что я думаю. И еще я думаю, что Ота.. мой выскочка-сын..
В голове Маати прозвучал далекий тихий голос: «Он тебя простил». Голос андата Сарайкета. Эти слова Бессемянный сказал Маати за мгновение до того, как смерть Хешая освободила его от подчинения поэту.
Бессемянный говорил про Оту.
— Я не для пустых разговоров тебя призвал, Маати-тя, – сказал старый хай, и поэт вернулся из воспоминаний в реальность. – О расследовании смерти Биитры хотел поговорить с глазу на глаз, чтобы не давать пищу любителям сплетен. Ты должен поторопиться – мне нужны результаты.
— Даже если с окончанием расследования закончится перемирие?
— И мои сыновья вернутся к традиции престолонаследия. Да. Если я умру раньше, чем изберут наследника, – особенно если Данат и Кайин будут все еще в бегах, – на наших землях воцарится анархия. Семьи утхайема станут примеряться к моему трону, плести заговоры. Твоя задача не просто найти Оту. Ты должен защитить мой город.
— Понимаю, высочайший.
— Нет, Маати-тя, не понимаешь. Уже расцветают весенние розы, а я не увижу середины лета. Время – это роскошь, которую мы с тобой не можем себе позволить.
Вечер, с одной стороны, оправдал ожидания Семая, а с другой – разочаровал его.
Весенний ветерок приносил в павильон цветочные ароматы. Мелодии свирели, флейты и барабанов дополняло тихое потрескивание дров в расставленных по периметру жаровнях. В небе, словно россыпи драгоценных камней на черном бархате, блестели звезды.
За долгие зимние месяцы музыканты успели сочинить и разучить множество новых песен, а молодежь из знатных семей, как все, кого работа не выгоняет на снег, после бесконечно однообразных недель холода, темноты и вынужденного затворничества истосковалась по веселью на свежем воздухе.
Семай смеялся, хлопал в такт музыке и танцевал вместе со всеми. Женщины и девушки с интересом посматривали на поэта, он посматривал на них. Пыл молодости заменял теплые одежды, а притяжение тел кружило голову сильнее, чем сладкий аромат цветов. Даже близкая смерть хая дарила ощущение свободы. Происходило нечто важное, менялось мироустройство, но это никого не пугало, они были молоды и в переменах видели романтику.
И при всем этом Семаю не было весело.
Какой-то парень в маске орла вложил ему в руки пиалу и тут же присоединился к танцующим. Семай улыбнулся, глотнул подогретого вина и отступил к краю павильона.
В тени за жаровнями неподвижно стоял Размягченный Камень. Семай присел рядом с андатом, поставил пиалу на траву и стал наблюдать за гуляньем.
Двое юношей сбросили с себя одежду и забегали вокруг павильона в одних только масках и длинных развевающихся шарфах.
Андат шевельнулся – словно гора содрогнулась при оползне – и снова замер. А когда заговорил, голос был таким тихим, что, кроме Семая, никто не мог услышать.
— Это не впервые дай-кво солгал.
— Зато впервые я гадаю, почему он это сделал, – отозвался Семай. – Дай-кво волен сам решать, что говорить и кому.
— А ты?
— А я волен удовлетворить мое любопытство. Ты слышал, что Маати сказал распорядителю в шахте? Если бы он хотел скрыть это от меня, мог бы врать и поубедительнее. Маати-кво интересуется не только библиотекой, точно тебе говорю.
Андат вздохнул, хотя в дыхании нуждался не больше, чем горный склон. Любой его вздох можно было воспринимать как немую реплику.
То, что тема разговора сменилась, Семай понял еще до того, как андат подал голос.
— Она пришла, – сказал Размягченный Камень.
И действительно, среди танцующих появилась Идаан. Одежды ее были черными, как у разбойников, и белыми, как у скорбящих. Маска скрывала только половину лица, так что любой мог узнать дочь хая.
Семая в тени павильона она не могла увидеть.
Поэт наблюдал, как она идет сквозь толпу, отвечает на приветствия и будто высматривает кого-то. И на душе у него стало легко-легко.
Идаан не была красавицей, просто умело красилась; многие девушки и женщины были гораздо ближе ее к совершенству. Она не была самой грациозной или самой красноречивой, не обладала ни одним из сотни достоинств, которые перебирал в голове Семай, пытаясь понять, что в ней так завораживает его.
Она интересная. Этот ответ был ближе всех к истине. Ни одна другая женщина не возбуждала в нем такого интереса.
— Это плохо кончится, – пробормотал андат.
— Еще ничего не началось, – ответил Семай. – Как может кончиться то, что не начиналось?
Размягченный Камень снова вздохнул, а Семай встал и расправил складки одежды. Музыка смолкла, кто-то в толпе громко, заливисто засмеялся.
— Когда закончишь, возвращайся, продолжим наш разговор, – благодушно сказал андат.
Семай не стал отвечать и вышел из тени на свет.