Страница 123 из 214
— Почту за честь, – произнесла Идаан, прикидывая, где на этом пути ее может ждать подготовленная западня. – Завтра вечером можем устроить чаепитие в зимних садах. Не сомневаюсь, многие будут рады к нам присоединиться.
— Все же надеюсь, что не слишком многие, – сказал поэт.
Идаан показалось, что голос звучит как-то странно, будто этого человека что-то забавляет, будто он понимает, что в его присутствии ей становится не по себе. Страх шевельнулся в груди, но Идаан гордо вскинула подбородок.
— В последнее время я забываю имена, которые следовало бы помнить, – продолжил поэт. – Очень неловко чувствую себя в такие моменты.
— Если потребуется, с удовольствием напомню вам мое, – сказала на это Идаан.
Хай чуть шевельнулся; Идаан это заметила и потупила глаза. Возможно, она зашла слишком далеко. Однако, когда поэт снова заговорил, в голосе не было и намека на то, что его задели ее слова.
— Думаю, Идаан-тя, забыть имя дочери хая было бы верхом неуважения с моей стороны. С нетерпением жду знакомства с вашими друзьями и вашим прекрасным городом. Возможно, даже с бо́льшим нетерпением, чем погружения в недра вашей библиотеки.
Он знает. Не может не знать. Но ее не берут под стражу. Не уводят в специальную комнату для допросов. Значит, все-таки не знает, а только подозревает.
И пусть себе подозревает. Она сообщит обо всем Адре и через него гальтам. Те лучше знают, что делать с этим Маати Ваупатаем. Если он действительно опасен, добавят в список. Биитра, Данат, Кайин, Ота, Маати. Мужчины, которых ей придется убить, и те, кого она уже убила.
Идаан мило улыбнулась Маати. Он кивнул в ответ.
Еще одно имя в списке ничего не меняет. Но к этому человеку она хотя бы равнодушна.
— Когда отправляешься? – спросила Киан, выливая серую воду из ведра на вымощенный кирпичом дворик в саду за домом.
Ота шваброй прогнал остававшуюся на краях дорожки воду, и темно-красные кирпичи сразу заблестели на солнце.
Он чувствовал на себе взгляд Киян, чувствовал повисший в воздухе вопрос. В саду пахло вскопанной для посадки пряных трав землей, еще пара недель, и густо взойдут базилик, мята и тимьян.
Ота представил, как неделя за неделей, месяц за месяцем драит эти кирпичи и они становятся тонкими и гладкими, как зеркала, и от этой мысли мощеная дорожка стала ему почему-то очень дорога. Он улыбнулся.
— Итани?
— Не знаю. Знаю только, что меня хотят недели через две послать в Мати. Похоже, Амиит Фосс направляет туда чуть ли не половину своих людей.
— Еще бы он их туда не послал! Там все главное и происходит.
— Но я еще не решил, ехать или нет.
Отклика не последовало, молчание стало тяготить Оту, и он обернулся.
Киян, скрестив руки на груди, стояла на пороге дома. На пороге своего дома. Она хмурилась; ее прищуренные глаза и залегшая между бровями морщинка вызвали у Оты улыбку.
Он оперся на швабру и сказал:
— Дорогая, надо поговорить. Есть кое-что..
Киян вместо ответа отобрала у него швабру, приставила ее к стене, а сама решительно прошла в комнату для встреч, которая располагалась в задней части дома.
Комната была невелика, но прилично обставлена, с массивной деревянной дверью и окном, что выходило в самый угол внутреннего двора. Иногда Киян сдавала ее какому-нибудь прибывшему в город дипломату или посыльному. Разговоры в этой комнате трудно подслушать, и Ота счел ее самым подходящим местом для предстоящей беседы.
Киян чинно села, ее лицо было бесстрастным, как у игрока в фишки. Ота опустился на стул напротив, осторожно, чтобы случайно к ней не прикоснуться. Он знал, что Киян держит себя в руках. Она не позволит себе надеяться, пока не выслушает его. Просто потому, что, если его слова не совпадут с ее ожиданиями, разочарование будет не слишком глубоким.
На мгновение Ота мысленно перенесся в баню Сарайкета и увидел глаза другой женщины. Он уже вел подобный разговор и думал тогда, что это в первый и последний раз.
— Я не хочу ехать на север, – сказал он. – По нескольким причинам.
— Не понимаю, объясни, – попросила Киян.
— Милая, есть вещи, о которых я тебе никогда не рассказывал. О моей семье. О себе..
И он медленно, аккуратно подбирая слова, начал рассказывать свою историю.
Он сын хая Мати, но шестой сын. Таких отлучают от семьи и посылают в школу, где соперничают отпрыски хайема и знатных утхайемцев – каждый надеется стать когда-нибудь поэтом и получить власть над андатом.
Его выбрали, но он отказался от судьбы поэта и покинул школу. Имя Итани Нойгу выбрал себе сам, поскольку придумал себя нового. Но при этом не перестал быть Отой Мати.
Ота очень старался излагать свою историю просто и понятно. Он бы не удивился, если бы Киян, выслушав, посмеялась над ним. Она могла бы сказать, что он возомнил о себе невесть что. А могла бы крепко обнять и заявить, что всегда знала: он по своему положению выше, чем простой посыльный.
Но Киян ничего такого не сделала. Она молча внимала, скрестив руки на груди и глядя в окно. Только вертикальная складка между бровями чуть углубилась.
Оставалось лишь сказать, что он решил принять ее предложение – готов работать на постоялом дворе вместе с ней. Но она догадалась, что к этому идет, и подняла руки, прежде чем он успел произнести еще хоть слово.
— Итани.. любимый, если это все неправда.. если это шутка такая, прошу тебя, скажи. Скажи сейчас.
— Я не шучу.
Киян сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. А потом заговорила, причем очень спокойно. Но Ота знал: такой спокойной она бывает, только когда очень сильно разгневана.
При первых звуках ее голоса у него сжалось сердце.
— Ты должен уйти. Немедленно. Ты уйдешь и никогда не вернешься.
— Киян-кя..
— Нет! Больше никаких «кя» или «милая». Никаких «любовь моя». С этим покончено. Ты должен оставить мой дом. И не вздумай возвращаться, не вздумай проболтаться кому-нибудь о себе, обо мне или о том, что мы были знакомы. Ты все понял?
— Я понимаю, почему ты злишься, – сказал Ота и потянулся к Киян. – И ты имеешь на это право. Но даже представить не можешь, как тщательно я должен был хранить эту тайну.
Киян чуть склонила голову набок и стала похожа на лису, услышавшую какой-то подозрительный звук. Потом рассмеялась:
— Думаешь, я расстроилась из-за того, что ты мне не рассказал? Обиделась потому, что ты в нашу первую ночь не выложил мне прямо в постели этот секрет? Итани, может, это тебя удивит, но у меня есть тайны в тысячу раз менее важные, чем твоя, вот только храню я их в сто раз лучше, чем ты.
— Но при этом хочешь, чтобы я ушел?