Страница 79 из 87
= 53 =
Месяц, который последовал за арестом Светланы, стал для всех нас настоящим испытанием, которое закаляет и делает сильнее, пусть и через боль. А ещё такие времена безжалостно открывают глаза на то, кто чего стоит на самом деле, когда рушатся привычные опоры.
Я видела, как Святослав меняется с каждым днём. Эти перемены пугали и одновременно внушали тихое уважение. Он стал молчаливее, сосредоточеннее. Иногда замирал посреди комнаты, глядя в одну невидимую точку, и я уже знала: он там, в прошлом, где ещё была жива его Катя, где звучал её голос и где мир не раскололся на «до» и «после».
Я не мешала. Не лезла с вопросами, не требовала внимания к себе, не пыталась вытащить его силой наружу из этого одиночества.
Просто ставила перед ним чашку кофе. Всегда вовремя. Всегда рядом. Тихо садилась рядом, брала за руку. И он сжимал мои пальцы в ответ, совсем слабо, но достаточно, чтобы я поняла: он здесь, со мной.
Я знаю: он любит Катю. Она была его женой. Она — мать его сына. Я уважаю его чувства к ней, не ревную, не обесцениваю, не пытаюсь занять её место.
Но так же знаю, что он любит и меня, по-другому, по-своему, но искренне и глубоко. Катя — это часть прошлой жизни Святослава, одна из самых светлых её частей, и я не хочу вырывать эту память. Просто рядом с ним есть место и для меня.
Вадим тоже изменился. Перемены в парне я замечала каждый день. Из угрюмого, взъерошенного подростка, который в самом начале видел во мне врага и почти ненавидел за моё существование в их доме, он превратился в союзника, а иногда и в того, кто заступался за меня первым.
Мы начали говорить с ним сначала о пустяках: о погоде, о еде, о глупых сериалах. А потом о более серьёзных вещах.
Однажды, когда Святослав задержался на работе допоздна, Вадим сам спустился на кухню, где я готовила ужин и сказал, переминаясь с ноги на ногу:
— Тома… а можно мне с тобой поговорить? — его голос прозвучал глухо, но без прежней злости.
— Конечно, — я выключила газ, повернулась к нему, вытирая руки о фартук. — О чём, Вадим?
Он помялся на месте, а потом выпалил, глядя куда-то в сторону:
— Ты не думай… я понимаю, что ты не виновата. В том, что мама умерла. И в том, что папа… что вы вместе. Ты просто… ты хорошая. — Он сглотнул, и я увидела, как дёрнулся его кадык. — Ты правда хорошая.
У меня защипало в глазах, и я едва справилась с тем, чтобы не расплакаться прямо здесь, у плиты.
— Спасибо, Вадим. Мне очень важно это слышать от тебя. Правда. — мой голос чуть дрогнул, но я улыбнулась.
— И ещё… — Он посмотрел на исподлобья своим мальчишеским взглядом, в котором притаилась взрослая серьёзность. — Ты не уйдёшь? Ну… от нас?
— Не уйду, — я покачала головой, чувствуя, как теплеет в груди. — Только если вы меня сами прогоните.
— Не прогоним, — буркнул он, а потом резко развернулся и почти выбежал из кухни, чтобы я не заметила, как покраснели его щёки. Только шаги загрохотали по лестнице.
А я стояла у плиты и улыбалась сквозь слёзы. Значит, не зря всё это. Значит, мы становимся семьёй. Настоящей, пусть и собранной из осколков.
*
Следующие недели были наполнены судебными заседаниями, допросами, томительным ожиданием.
Святослав и Сергей работали как прокурорская бригада, без сна и выходных: собирали доказательства по крупицам, опрашивали свидетелей, строили линию обвинения так, чтобы у Светланы не осталось ни одного шанса ускользнуть.
Я помогала чем могла: готовила горячее, убирала в доме, следила, чтобы Вадим не пропускал приёма лекарств и вовремя делал упражнения для восстановления ноги: каждый день, по часам, с терпением.
Когда приходили хорошие или плохие новости, мы переживали их вместе, одной дружной командой. Сидели на кухне, пили чай с чем-нибудь сладким и строили планы на будущее.
Наверное, впервые за долгое время я чувствовала себя частью настоящей жизни, а не иллюзией семьи, как это было с Борисом, с его показательным счастьем и холодными ночами.
Сергей оказался не только хорошим оперативником, но и умелым стратегом. Это он нашёл ту самую девушку, которая слышала признание Котова — ту единственную ниточку, за которую можно было потянуть.
Это он уговорил её дать показания, не запугать, не сломать, а убедить. А Святослав сопоставил банковские переводы, переписки, звонки — собрал пазл, который в начале казался невозможно сложным
Короче, вместе они сделали всё, чтобы Светлана не ушла от правосудия, и теперь их работа приносила плоды.
На последнем заседании я смотрела на Светлану без жалости. Она сидела в стеклянной клетке вся осунувшаяся, серая, без макияжа, без своей обычной самоуверенной улыбки хищницы и без той стальной наглости, что раньше бросалась в глаза.
Я смотрела на неё и не чувствовала ничего, кроме спокойного, ровного презрения. Не понимаю я таких женщин. И такие вот взращивают себе подобных вроде Лидии: холодных и расчётливых стерв, для которых люди лишь фигуры на доске.
Суд признал её виновной по всем статьям. Организация убийства, мошенничество в особо крупном размере, попытка дачи взятки должностному лицу — всё это легло в приговор.
Светлану приговорили к девятнадцати годам лишения свободы, и я увидела, как на миг в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Но всего лишь на миг. Она быстро взяла себя в руки.
В случае с Вадимом доказать, что это именно она всё организовала, чтобы покалечить ребёнка, не удалось. Водитель той злополучной машины умер от инфаркта, забрав тайну с собой. Но главное правосудие свершилось.
Вадим, узнав о приговоре мерзавки, долго молчал. Ясно, что внутри него всё кипит, а слов не находится.
— Маловато. Она заслужила смерть, – сказал глухо, с некой детской жестокостью, на которую способен только тот, кому причинили слишком много боли:
Святослав положил ему на плечо широкую, тяжёлую, родную руку и сказал негромко, но весомо:
— Она будет сидеть долго, сынок. Очень. А когда выйдет, то будет старой, нищей и никому не нужной. И с клеймом зэчки на всю оставшуюся жизнь. И это, поверь мне, страшнее смерти. Во много раз.
— Ты так думаешь? — Вадим поднял голову, в его глазах загорелся слабый, но живой огонёк надежды.
— Знаю, — без лишних слов, коротко ответил отец.
Вадим вздохнул глубоко, с надрывом и больше не спорил. Только придвинулся чуть ближе к отцу и незаметно, по-мальчишески, вытер глаза рукавом.