Страница 20 из 87
= 15 =
* Тамара *
Я вышла из ординаторской, прижимая к груди папку с историями болезней. Смена официально закончилась десять минут назад, но я всё никак не могла заставить себя переодеться и уйти. Боялась, что, оставшись одна за пределами больничных стен, я просто рухну. Рассыплюсь на куски. И тогда уже никто не сможет собрать меня обратно.
В коридоре было тихо. Вечерняя смена только заступала, пациенты ужинали, где-то вдалеке играло радио. Я шла медленно, чувствуя, как гудит голова. Утро, которое началось со спасения мальчишки на дороге, продолжилось операцией, а закончилось тем, что я услышала за дверью палаты.
Теперь во мне не осталось ничего, кроме пустоты. Холодной, выжженной пустоши, которая никак не давала покоя. Она требовала заполнить её чем-то: слезами, криком, эмоциями… да чем угодно. Но я молчала. Я держалась.
Интересно, зачем меня вызывает к себе коллега?
— Тамара Сергеевна! — окликнула она меня. — А я вас ищу. Зайдите на минуту.
Я остановилась. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Неужели Астахов пожаловался на моё опоздание вышестоящему начальству? Или что-то с документами? Я сделала шаг вперёд и заглянула в кабинет.
За столом Инны Павловны сидел мужчина. Нет, не сидел, а восседал. Такая поза бывает у людей, привыкших командовать. Уверенных, что их слово — это нерушимый закон.
Он был в форме. Не в той, которую носят участковые или оперуполномоченные. В форме генерала. Погоны со звездой, орденские планки на груди, идеально выглаженный китель.
Лет сорока пяти или сорока семи, с проседью на висках, с жёсткой линией челюсти и внимательными серыми глазами. Он внимательно смотрел на меня. Было в его взгляде что-то странное. Он так смотрел…
Но несмотря на строгость, несмотря на форму и на власть, которая чувствовалась в каждом его жесте, глаза у него были добрые и усталые. Такие глаза бывают у людей, которые много видели, многое потеряли, но не разучились сострадать, понимать и любить.
— Тамара Сергеевна, — Инна Павловна улыбнулась. — Это Святослав Игоревич. Он хотел бы с вами поговорить.
Генерал поднялся. Высокий, широкоплечий, он заполнил собой половину кабинета. Сделал шаг ко мне, и я почувствовала запах дорогого одеколона и чего-то ещё мужского, надёжного, как гранитная стена.
— Тамара Сергеевна, я хотел бы с вами поговорить. Святослав Игоревич Руднев, — представился он. Голос низкий, с хрипотцой, но мягкий. Очень приятный. — Я очень хотел вас найти.
— Здравствуйте. Я вас слушаю.
Он посмотрел на Инну Павловну, та поняла намёк.
— Я вас оставлю, — сказала она, поднимаясь. — Тамара Сергеевна, вы не против, если я пойду? У меня ещё обход.
— Конечно, — кивнула я. Инна Павловна вышла, прикрыв за собой дверь.
Мы остались вдвоём. Генерал смотрел на меня, и я чувствовала, как его взгляд сканирует моё лицо. Непривычное ощущение. Обычно я сама оцениваю пациентов, их состояние, их эмоции. А тут меня словно просвечивали насквозь.
— Присаживайтесь, — предложил он, кивнув на стул. Сам тоже сел, напротив. — Я понимаю, у вас был тяжёлый день. Я не буду отнимать много времени.
Я решила, что он явился сюда из-за утреннего ДТП. Главное, чтобы наручники на руки не надел. Если с мальчишкой что-то случилось, в этом обвинят меня.
— Спасибо, — я опустилась на стул, сложив руки на коленях. — Вы... вы ведь по поводу утреннего происшествия? Ко мне не так давно уже приходили сотрудники полиции, я им всё рассказала. Мальчик, мопед, фургон… я…
Он поднял руку, останавливая меня. Жест был мягким, но уверенным.
— Я знаю. Мне доложили. Сотрудники ГИБДД уже опросили свидетелей, составили протокол. Я здесь не по этому поводу.
Я замолчала, ожидая продолжения. Он всё смотрел на меня. Неотрывно. И в его глазах появилось что-то, от чего у меня защемило сердце. Это благодарность. Такая глубокая, такая искренняя, что мне стало очень неловко.
— Тот мальчик, — сказал он, и голос его заметно дрогнул. — Вадим. Ему шестнадцать лет. Это мой сын.
Я замерла. Сын. Этот строгий генерал, который сидит сейчас напротив меня, с проседью на висках и усталыми глазами, — отец того парнишки, которого я откачивала на мокром асфальте.
— Ваш сын, — повторила я. — Я... я не знала.
— Откуда вам было знать, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Вы просто шли на работу. Остановились. Сделали то, что должна была бы сделать любая медсестра, как вы сказали моим сотрудникам. — Он сделал паузу, и я увидела, как напряглись его челюсти. — Но я, Тамара Сергеевна, не могу считать это «просто работой». Вы спасли моего сына. Вы вытащили его с того света. Вы профессионально наложили жгут, сделали искусственное дыхание, вернули его к жизни. Врачи сказали: если бы не вы, он бы не доехал до больницы.
Я опустила глаза. Не знала, что и сказать. Слова благодарности я слышала часто. От пациентов, от их родственников. Но сейчас, после всего, что случилось сегодня, эти слова звучали иначе. Острее. Больнее. Я знаю, что генерал прав. Понимаю всё. Мальчишка и правда не выжил бы. Я его спасла. Это факт.
— Я просто сделала то, что должна, — сказала я тихо. — Я медик. Я не могу пройти мимо.
— Можете, — возразил он. — Многие проходят. Не останавливаются. Не пачкают руки о чужую кровь. А вы остались. Вы сделали всё возможное и невозможное. — Он наклонился вперёд, и я почувствовала его взгляд даже сквозь опущенные ресницы. — Я перед вами в неоплатном долгу, Тамара Сергеевна.
Я подняла глаза, хотела сказать, что он ничего мне не должен, что это моя работа, моя обязанность, моё призвание в конце концов. Но он продолжил, и слова застряли у меня в горле.
— И это ещё не всё, — сказал он, придавая голосу странное звучание. — Вы сегодня спасли не только моего сына. Вы спасли мою сестру. И моего племянника.
Я моргнула. Сестру? Племянника? Я ничего не понимала.
Не-ееет! Не может быть.
— Лида, — пояснил он. — Лида Руднева. Роженица, которую вы оперировали. Ей сделали кесарево сечение, она потеряла много крови, был риск для жизни и для ребёнка. Вы справились блестяще, как мне сказали врачи. — Он смотрел на меня, а у меня перехватило дыхание от волнения. — Лида — моя сестра. Её сын — мой племянник. Вы спасли их обоих. Вы спасли троих членов моей семьи за один день, Тамара Сергеевна. Это не просто «я сделала свою работу». Это чудо. И вы - его неотъемлемая часть.