Страница 16 из 88
Но самым трудным оказалось общение. Пластуны говорили на своём, особом наречии, щедро сдобренном казачьими прибаутками и жаргоном. Балашов не всегда понимал их, а они не всегда желали объяснять. Чужая культура, чужие привычки, чужие шутки — всё это отгораживало его невидимой, но прочной стеной. Он чувствовал себя белой вороной в стае чёрных, сильных, опасных птиц.
Однако Балашов не сдавался. Он упрямо продолжал учиться, переспрашивать, пытаться повторять. И к десятому дню пластуны начали смотреть на него чуть мягче.
— Ничего, — сказал как-то сотник Сомов, хлопнув его по плечу. — Терпи, пластун. Комбригом станешь.
— Иван Павлович, если вам очень тяжело, можете написать рапорт, и вас отчислят со службы, — предлагал граф Муравин, когда видел падающего с ног Ивана. — Не всем же быть офицером-пластуном. Кто-то и в гвардии украшением служить должен.
Граф говорил обычным голосом, без издёвки и насмешки, но от этих слов ранило так же глубоко и обидно. Снисходительное отношение к нему — как к внуку его светлости, который по неприятному стечению обстоятельств попал в столь закрытое и особенное воинское формирование, — просто убивало его. И в то же время заставляло подниматься утром и упрямо идти вперёд.
Оставалось только терпеть. Тренироваться до кровавых мозолей. И доказывать — в первую очередь себе, — что ты не хуже других. Что ты лучше.
Походная колонна растянулась по просёлку. Паскевич, ехавший в карете, приметил среди пластунов знакомую фигуру — осунувшуюся, похудевшую, но не сломленную.
— Князь, как мой Иван? — спросил он, когда карета поравнялась с колонной.
Иван шёл в строю. Измученный, с тёмными кругами под глазами, но с застывшей на губах усмешкой — той самой, которая говорила: «Я здесь. Я не сдался».
— Не знаю, ваша светлость, — ответил я, провожая взглядом внука фельдмаршала. — Его служба идёт в обычном режиме. Ничего сверх того. Либо выдержит и станет офицером-пластуном, либо подаст прошение об отчислении. В бригаде заведено: чтобы командовать пластунами, ты должен уметь делать всё, что требуешь от рядового, и делать это лучше него.
Паскевич долго молчал.
— Хорошее правило, — сказал он наконец с грустью в голосе. — Дай бог, чтобы он его усвоил.
Карета покатила дальше. А Иван Балашов всё шёл и шёл, переставляя ноги, которые, казалось, вот-вот откажутся держать его. Он не слышал разговора деда с князем. Но если бы услышал, он только бы усмехнулся. Потому что планка была поднята высоко. И он твёрдо решил: он её возьмёт.
На одной из ночёвок в бригаду приехали с визитом великий князь Павел с Михаилом. Иван успел сдружиться с великим князем Михаилом, который состоял адъютантом у старшего брата.
Михаил нашёл Ивана сидящим у костра с закрытыми глазами — похожего на тощего кота, который только что наелся сметаны. Разомлевший от позднего горячего ужина, Иван лениво думал о том, как мало нужно человеку для счастья.
— Здравствуй, Иван, — сказал Михаил с жалостью глядя на похудевшего и осунувшегося товарища. — Послушай, — присел он рядом. — Хочешь, я поговорю с Павлом? Он сможет помочь тебе вернуться обратно в Преображенский полк.
— Даже не думай о подобном, — Иван аж вздрогнул от предложения.
— Иван, дед до такой степени сердит на тебя?
— Не в нём дело, Михаил. Он думает, что я настолько слаб телом и духом, что не смогу служить в пластунской бригаде. Но он глубоко заблуждается. Я не только смогу — я стану хорунжим. А там посмотрим, — с упрямством и злостью проговорил Иван.
— Ты представлен к Анне четвёртой степени. Я видел списки награждённых, — решил обрадовать Михаил.
— Спасибо за приятную новость. — Иван помолчал. — Ты не голоден?
— Было бы неплохо перекусить, — признался Миша.
Они подошли к костру графа Муравина, который сидел в компании сотника Сомова и хорунжего Уханова — молодого офицера первой сотни, прослужившего всего год. Уханов был свой, из казаков, после училища сам попросился в бригаду. К Ивану относился настороженно.
— Константин Борисович, господа, поручик Романов Михаил, — представился Михаил. Все знали, что Михаил великий князь, но относились к нему по простому, как поручику.
— Присаживайтесь, поручик. Желаете перекусить? — пригласил сотник.
— Не откажусь, господин сотник.
Ординарец принёс деревянную чашку с кулешом, кусок отварного мяса и флягу с водой, разбавленной вином. Михаил ел с удовольствием, звонко стуча ложкой, закусывал ломтями мяса, макая их в острый соус.
— Много в разъездах, господа, перекусить некогда, — оправдывался Михаил, запивая ужин.
— Да вы не смущайтесь, поручик. Хороший аппетит — признак хорошего здоровья, — усмехнулся сотник Сомов.
— Очень вкусно. Хорошо у вас с питанием. Который раз перекусываю у вас — и всегда пища отменного качества.
— По-другому никак. Мы, пластуны, во всех делах основательны и умелы. Если нужда прижмёт — кашевар встанет в строй и исполнит всё не хуже любого пластуна, — улыбнулся Сомов. — Мы особое подразделение. Обучены воевать в первую очередь. Но если нужно, можем и парадным шагом пройтись.
К костру подошла молодая девушка.
— Добрый вечер, господа, — приветствовала она по-французски.
— Добрый вечер, Софи, присаживайтесь. Вы ужинали? — ответил Костя.
— Да, Константин, мы поужинали с доктором.
После памятного замечания командира Андрей раздобыл в одном из городков коричневые платья для Софии и её служанки. На белых косынках и нарукавных повязках они вышили красные кресты и стали именоваться сёстрами милосердия, помогая бригадному доктору ухаживать за ранеными. Но всё равно девушки опасались попадаться на глаза грозному генералу, которого все без исключения уважали и побаивались.