Страница 36 из 51
И навязчивые картинки, всплывавшие в воображении, рассеялись. Снова проявился из пустоты длинный больничный коридор, белый свет зудящих над головой ламп, кипа карт на столе сестринского поста.
– Прощения просим, – поднялся на ноги Порох.
А Оля коротко буркнула:
– Иду, – и снова обернулась к своему гостю.
– Ты, Оленька, главное, выздоравливай, – тепло сказал тот и даже слегка погладил Олю по щеке костлявыми пальцами. – Мы с тобой после еще поговорим.
Он развернулся и, ссутулив плечи, быстро пошел прочь по коридору.
* * *
Оля сама не знала, для чего решила разыскать Виталия Кузнецова по кличке Рябой. Просто слова Пороха засели в голове, крутились там навязчивой песенкой: «Азалия, магнолия… Сеть цветочных магазинов… Тир на «Динамо». Что она станет делать, когда найдет его, Оля пока не думала. Но эта была простая и понятная цель в расползавшейся по швам жизни.
В жизни, где тренер, в очередной раз навестивший ее в больнице и переговоривший с лечащим врачом, пряча глаза, объявил ей, что профессиональный спорт отныне для нее закрыт.
– Не опускай руки, Оленька, – мямлил он. – Это не конец света. Можно в институт физкультуры, потом тренером… Место я тебе найду, перспективное…
Оля в ответ молчала и разглядывала облупившуюся краску на стене палаты. Со спортом покончено, это было ясно. Не будет больше заснеженного леса, зовущей вперед голубоватой лыжни, уверенной силы рук, вскидывающих спортивную винтовку. Не будет олимпиад и медалей. Все. Эта часть жизни завершилась. Значит, нечего и плакать.
Теперь оставалось только разобраться с еще одной перевернувшейся с ног на голову ее частью – с мамой Людой и отчимом Петей. Порой Оле этот поворот казался даже забавным. Сколько раз в детстве она, несправедливо обиженная, запертая в комнате, избитая, голодная, воображала себя принцессой, которую держит в заточении злая мачеха. Сколько раз фантазировала, что Людмила – не ее настоящая мать, что она несчастный подкидыш, на котором все отыгрываются. И столько же раз твердила себе: «Глупости! Перестань верить в сказки!» Теперь же, когда фантазии оказались реальностью, оказалось, что от этого знания к прежней жизни вернуться будет уже невозможно. А как сложится другая, новая, пока было непонятно.
Олю выписали из больницы в начале января. Вернуться домой – в ту квартиру, которую привыкла считать домом, – она уже не могла. И все же зайти, чтобы расставить точки над «и», стоило.
Дверь ей открыл отчим. Оля, пока ехала из больницы домой, старалась взять себя в руки, успокоить полыхавший в душе после разговора с дядей Славой пожар. Теперь же, увидев перед собой ненавистного Петю, взрослого мужика, который столько лет издевался над ней, орал, оскорблял, порол и отвешивал пощечины, запирал в комнате и морил голодом, вдруг как-то резко успокоилась. До сих пор она еще не испытывала такого состояния – все человеческие чувства словно разом отключились, осталась только холодная, ясная в сознании собственной правоты ненависть и бешеная энергия.
– Явилась, – буркнул, не взглянув на нее Петя. – Матери нет, в магазин пошла. Бьется как рыба об лед, пока ты по больницам прохлаждаешься.
– Ну, здравствуй, папа Петя, – медленно произнесла Оля, растягивая губы в безмятежной улыбке.
Тут отчим наконец взглянул на нее и, должно быть, испугался, разглядев что-то новое в лице.
– Ты че?.. Ты че?.. – залопотал он и попятился.
– Что же ты зачокал, дорогой папа Петя? Или не рад меня видеть? – продолжила Оля и пошла прямо на него.
– Ты че, озверела, что ли? Совсем ума лишилась? – взвизгнул Петя, поспешно отступая от нее спиной вперед. – Уймись, дрянь! Я сейчас милицию…
Улепетывая от Ольги, он влетел в комнату, запнулся о стул, на спинке которого горой была навалена одежда, слепо зашарил рукой и выдернул из груды такой знакомый Оле ремень.
– Ну я тебе сейчас покажу, паршивка, – рявкнул он, наматывая ремень на руку, и тут же полетел на пол, сбитый с ног прицельным ударом в лицо.
– Нет, дорогой папа Петя, – пропела Оля, склоняясь над отплевывающимся кровью отчимом, – это я тебе сейчас покажу.
Петя, позеленевший от страха, еще орал что-то и трепыхался, когда Оля, выдернув из его рук ремень, затянула его петлей у него на шее. После же только хрипел и сучил ногами и руками.
– Ублюдок конченый, хорошо тебе было издеваться над беззащитным ребенком? Сладко?
Она вздернула его на четвереньки и потащила к балконной двери. С балкона пахнуло холодом, взметнулись в теплом воздухе квартиры снежинки. Оля выволокла отчима наружу, рывком заставила подняться на ноги и перегнула головой над дышащей морозом пропастью.
– А так нравится? Я сейчас швырну тебя вниз, дорогой папа Петя. За все хорошее. За мое счастливое детство. И никто тебя не опознает даже, потому что после такого полета от твоей наглой рожи ничего не останется. И над могилкой твоей никто не заплачет, падаль.
Отчим уже не визжал и не пытался отбиваться. Сломленный паникой, он только безвольно мотался в Олиных руках и трясся, роняя на пол кровавые брызги.
– Думал, если родителей моих больше нет, можно как угодно над сиротой глумиться? Не боялся, что Фараон с того света тебя достанет? Ну так сегодня я за него.
Соблазн разжать руки и отправить урода в последний полет был очень велик. Но в последнюю секунду заныло травмированное плечо, и боль отрезвила. Оля все же отдернула Петю от балконной решетки и втолкнула обратно в комнату. Отчим мешком свалился на пол, скуля, отполз к батарее и замер там, прикрывая руками голову. Оглядевшись по сторонам, Оля схватила бельевую веревку и, пнув Петра ногой, привязала его к трубе.
И ровно в этот момент вернулась из магазина мама Люда. Крикнула из коридора сварливо:
– Почему дверь нараспашку? Заходи, кто хочет, бери, что хочет?
Шагнула в комнату и застыла, выронив из рук пакеты. Рыжие веселые апельсины, распавшись, запрыгали по полу. Оля, сдернув с шеи отчима ремень, направилась к мачехе.
– Петенька! – ахнула та.
Затем перевела взгляд на Олю. Лицо ее перекосило, губы запрыгали.
– Оленька, не надо… Умоляю, не надо… – забормотала она.
– Что, мамуля, купила? – спокойно осведомилась Оля.
Наклонилась, выдернула из пакета мягкое колесо колбасы и смачно откусила кусок.