Королева Стамбула

– Они ведь знают, что ты жив, – заметила Ольга. – Камера наблюдения на воротах виллы наверняка тебя зафиксировала. Полиции известно, что ты исчез вместе с преступниками.

– Даже если бы камера меня не зафиксировала, – горячо возразил Ник. – Даже если бы полиция убеждала моих родителей, что меня убили, а тело выбросили в море, они все равно верили бы, что я жив. До последнего. Я знаю, что они ждут меня. Каждый день, каждый час.

Он резко развернулся, отошел в противоположную часть комнаты и прижался лбом к перекрывающей окно решетке. Тоска по дому вдруг стала невыносимой, сжала зубами горло. Ольга приблизилась к нему бесшумно, Ник понял, что она рядом, только когда она положила руку ему на плечо. Странно, но это прикосновение обожгло его так же, как в первые дни их знакомства, обдало тело жаром. А он думал, что не способен теперь воспринимать Ольгу иначе, чем опасную убийцу, не способен испытывать к ней иные чувства, кроме ненависти и отвращения.

– Мне жаль, что так вышло, – мягко сказала она. – Правда, жаль.

– Серьезно? – он резко развернулся, на губах плясала истерическая усмешка. – Так отпусти меня!

– Ты же знаешь, я не могу, – глухо сказала она.

– Знаю, – отозвался он.

Кажется, впервые за все эти дни ему вдруг подумалось, что и она тоже в ловушке. Что он загнал ее туда своей инфантильностью, дурацким любопытством. Чего ради он сунул нос не в свое дело, и обрек их обоих на этот морок, из которого нет выхода? Идиот, какой же он идиот!

– Послушай, – так же негромко, проникновенно заговорила Ольга. – Но ведь если разобраться, все не так плохо. Все могло кончиться для тебя куда страшнее. Ты жив, здоров, сыт, ты – гость в моем доме. Пускай с некоторыми ограничениями, но гость. Здесь тебя никто не тронет. Уверена, твои родители предпочли бы для тебя такой вариант, а не смерть на вилле.

– А ты бы сама смогла так жить? – спросил в ответ Ник, заглядывая в ее холодные, стальные глаза.

И, когда Ольга промолчала, сам себе ответил: «Конечно, не смогла бы. Волки в неволе долго не живут».

После того разговора Ольга не заходила к нему два дня. Николас совсем извелся. Временами ему казалось, что он сходит с ума. Он пытался читать, но не мог сосредоточиться на том, что говорилось в книге. Пытался смотреть телевизор и вскоре осознавал, что бессмысленно таращится в экран. В голове был сумбур. Он понимал, что ждет Ольгу, что именно к ее приходу теперь привязаны все его мысли. И в то же время он не хотел ее ждать. Не хотел вспоминать, как там, на Миконосе, скользил обветренными губами по ее коже, нащупывая плотную полоску шрама, как зарывался лицом в ее душистые, гладкие и прохладные волосы. Как выгибалась ее шея и по ней скользила капелька пота. Все эти картины перемежались в памяти с Ольгой, ногой погружающей под воду голову паренька в ванной. С Ольгой, целящейся ему в лоб из пистолета. С той Ольгой, что вырубила его хуком в челюсть и приковала наручниками к поручню на яхте. С той, что держала его тут, как домашнее животное, не давая выбраться на волю.

Это противоречие сводило с ума.

Стараясь хоть как-то отвлечься, вернуть связь с реальностью, он подолгу смотрел в окно, выискивая взглядом среди густой зелени признаки жизни. Ведь происходит же там что-то, люди двигаются, говорят, решают какие-то проблемы. Не может быть, чтобы существование замкнулось до размеров его запертого на замок белого домика.

Ольгу он увидел на второй день к вечеру. Внутри радостно толкнулось – идет к нему, и Ник с уже привычной ненавистью к себе отметил это чувство. Но, как оказалось, Ольга направлялась не в дом для гостей. Нику не слишком хорошо было видно, что происходило дальше. Почему-то напротив нее оказался незнакомый мужчина, никак не походивший на исполнительных Ольгиных бойцов. Полный, рыхлый, одетый в распахнутый на животе светлый пиджак. Он тряс перед Ольгой лапищами в золотых кольцах, что-то доказывал. Нику плохо видно было его лицо, только курчавый затылок, с проглядывающей сквозь густую черную поросль намечающейся розовой лысиной. Охрана, обычно сопровождавшая Ольгу, была тут же. Но держалась почему-то поодаль.

Ник не до конца понял, что произошло, сообразил только, что светлый пиджак сделал что-то такое, что Ольгу никак не устраивало. Потому что в середине его темпераментной речи она вдруг сделала мах ногой и, не меняясь в лице, с разворота ударила мужчину тяжелым черным ботинком по голове. Тот повалился навзничь, из разбитого рта хлынула темная кровь. Но Ольга не остановилась, продолжила наносить толстяку удары ногами. Он жалко отползал от нее, двигаясь как-то боком, семеня ногами, как перевернувшийся на спину жук. Пытался прикрыть руками голову от обрушивавшихся на него ударов. Белая рубашка почернела от крови, на льняных брюках расползалось пятно – несчастный обмочился.

Ник почувствовал, как желудок скрутило судорогой. Он отскочил от окна, бросился в туалет, и его вывернуло над унитазом. И выворачивало, выворачивало, пока внутри ничего не осталось. И даже тогда тело продолжили выкручивать сухие спазмы.

Это был ужас. Липкий, зловонный. Омерзение к себе, к Ольге, ко всему на свете. Даже к этому толстяку, который так жалко подыхал там, во дворе, не способный за себя постоять. Хотя бы умереть стоя, а не валяясь в ногах у убийцы.

А он, Ник, чем он лучше? Его пожалели, помиловали и оставили себе, как забавную игрушку. Прикормили, приучили не показывать зубы и не сердить хозяйку. И он все это проглотил…

За окном уже никого не было. Чем закончилось избиение светлого пиджака, Ник так и не узнал. Ольга исчезла, исчезла и ее жертва. Только здоровяк с обезображенным шрамом лицом неторопливо смывал из шланга кровь с каменных плит дорожки.

Ника сотрясала дрожь. Во рту стоял отвратительный металлический привкус. Он скорчился на диване, поджал к себе ноги, руки, давясь бесслезными рыданиями, сквозь которые прорывалось отчаянное:

– Мама! Мама…

Как ему хотелось сейчас снова стать ребенком, прибежать к ней, в ее теплые объятия, в ее руки, способные исправить любую беду. Чтобы она пожалела его, поцеловала, пообещала, что все будет хорошо. Он не может так больше, он хочет к маме.

Но его к ней не пустят…