Страница 6 из 18
– Ты серьезно? И такой есть? Я записываюсь. – Она облизала ярко-красные губы.
Местечко оказалось занимательным: охранницы – две накачанные дамы, на двери – табличка: «С животными и мужчинами не входить».
Подруги прыснули. Селена представила бешенство мужского пола.
«Интересно, это законно?» – спросил внутренний юрист.
Круглые столики, ажурные стулья.
Получили меню в стильной обложке из тонкой розовой кожи. Стали толкать друг друга ногами под столом, сдерживая улыбки: пирожное «Неуклюжий самец», десерт «Женская свобода», мороженое «Ты всегда права!» И все в таком духе.
Сделали заказ из любопытства: десерт «Глаза стриптизера», коктейль «Убить Билла». «Глаза» оказались вкусными: две вишенки на взбитых сливках с вафельной крошкой, а Билла было не жалко, прикончили многослойный напиток после десерта.
– Молодец, Инка! – Регина облизала ложечку. – Резко жизнь изменила. И фамилия у нее сейчас другая.
– А ты откуда знаешь?
– На стенде для покупателей прочла: Своенравова!
– Не зря в универе МВД обучаешься, – похвалила подругу Селена и проглотила зависть. – А я не догадалась посмотреть.
Она разозлилась на себя: так опростоволоситься, а еще Регинку считала наивной. А она цепкая: сразу суть ухватила, разведку навела. Вроде такая девочка-девочка, пикми. Разговоры женские: о помаде, тряпках, мальчиках. На самом деле, прагматичная, искушенно-изощренная стервочка. В хорошем смысле.
Селена огорчилась по-настоящему, но нужно быть справедливой: подруга обскакала.
«Да, надо Регинке сказать, чтобы считала себя сексуально-позитивной феминисткой: они через сексуальность жаждут раскрепощения и независимости. А кто не хочет?» – Селена вздохнула: проигрывать она не любила.
Глава 8. Хорватов. 26 лет назад
Тусклый луч фонарика прощупывал тропинку к озеру. Алешка дрожал всем телом, идя за отцом.
Остановились. Отец поднял руку. Прислушались: тишина.
– Никого. Если бы труп нашли, менты бы уже здесь крутились. – Отец, прикрывая сигарету ладонью, прикурил от спички. – Что трясешься?
– Страшно: там мертвый. Лежит.
– А вдруг стоит? – тихо засмеялся отец.
Он закуривал за дорогу в пятый раз.
«Сам боится, – злорадно подумал Алешка. – А строит из себя».
Пришли на место.
Угли не тлели. Рыбу растащили птицы.
Отец пнул шалаш – ветхое сооружение рухнуло.
– Все. Сюда не ходить, – приказал тихо и серьезно. Он изменился: приподнял плечи, стал похож на зверька, осторожного и пугливого.
– Ясен пень, – Алешка даже представить не мог, что он здесь ночует.
– Ты точный пень: тупой как пробка, – пробормотал отец, разглядывая бомжа.
Алешка не обиделся. Смотрел на убитого: мужик лежал в той же позе, в какой они его оставили. Значит, точняк – умер. В глазах отражался свет луны.
Отец провел ладонью по лицу бомжа – веки закрылись. Алешка содрогнулся: сам бы он так побоялся сделать.
«Хорошо, батя согласился помочь», – в груди потеплело.
– В воду его? – робко спросил Алешка.
Он посмотрел на озеро: возле берега мелко, лодки нет.
– Нет, всплывет рано или поздно. Отнесем к хутору. Там есть старый колодец. – Отец снял кепку, почесал затылок.
Достал из рюкзака брезент. Перевалил на него труп. Запеленал, как куклу.
– Берись за ноги. Тащить нельзя – след останется. Понесем.
Он взвалил куль на спину. Алешка не нес, а держался за ноги бомжа, представлял: вдруг по дороге тот очнется.
Было жутко до паники внутри, но с отцом не так страшно.
– А если найдут? – спросил он тихо.
– Не каркай – не найдут. И друганам своим ни слова. Понял?
Отец еле ворочал языком. Видно, устал. Бомж был невысоким, худым. Говорят, что мертвые тяжелеют. Алешка об этом слышал, но не думал, что увидит.
– Зуб даю! – с придыханием пообещал сын.
Заброшенный хутор ему был знаком.
Они с пацанами его весь облазили. Выбили последние стекла. Говорят, что здесь жила семья, вся отравилась грибами. Место считалось гиблым, никто не захотел после беды селиться.
«Отсюда наверняка бомж и пришел, – рассуждал Алешка. – Да, с этой стороны».
На покосившемся заборе висели штаны. «Его!» Алешка вспомнил, что от мужика пахло мочой, и покраснел: не забыл свой конфуз.
«Хорошо, что темно, батя не видит мою рожу. Поржал бы. Это он любит».
Отец скинул труп возле колодца. Заглянул. Воды давно нет. Трава.
– Ну что? Был человек, да весь вышел.
– Ты говорил, что он не человек, – поправил Алешка.
– Не человек. Но тварь божья.
Он перевалил труп через полусгнившие доски стенок колодца – тюк мягко упал на росший там куст полыни.
– Ищи что-нибудь. Забросаем. – Отец направил луч фонарика к забору, прощупал землю.
Они собирали камни. Сначала крупные, потом поменьше.
Колодец казался бездонным.
Алешка устал. Дрожали ноги. Болели, ободранные руки. Но он терпел. Подкидывало торжество и возбуждение: «Не найдут! Не найдут!» Это давало силы.
– Половина только. Отдыхаем. – Отец сел на бревно, широко расставил ноги, уперся в них локтями. Его глаза лихорадочно блестели.
– Запомни, сынок: главное, верить, что это сделал не ты. Каждый день повторяй: это не я! это не я! И поверишь. Человек со всем свыкается. На зоне все сидельцы твердят, что отбывают понапрасну. Даже душегубы говорят: «Сцапали ни за что».
Алешка сглотнул противную, скользкую мысль: «Душегубцы… Я убил. Но не человека. Отброс общества. Так сказал отец. А он лучше знает!»
Внутренности царапало, они возмущались, выгоняли эту мысль. От такого смятения Алешка устал больше, чем от камней.
Домой вернулись под утро.
Мать не спала. Возилась на кухне.
Ночь отпечаталась на ее лице: веки тяжелые, глаза покрасневшие, складки возле рта.
– Ты где мальца таскаешь, изверг?
– На рыбалке. Стол накрывай.
– В земле ловили? – ехидно поинтересовалась мать. – Рыба где?
– Не твое дело. – Отец заглянул в зеркало: лицо в пыли. – Лучше налей. Посплю – помоюсь.