Страница 2 из 18
Мать высунулась в окно, побледнела, выскочила на крыльцо, издала низкий протяжный вопль раненого зверя и кинулась хлестать петуха полотенцем.
Он нехотя отступил: спрыгнул с Алешки, но не сбежал, а ходил кругами, высоко поднимая ноги.
Мать схватила первое, что попало под руку, – грабли, загнала драчуна в сарай.
Внесла Алешку в дом, уложила на кухонный диванчик лицом вниз, промокнула царапины на плечах, пристроила полотенце к ране на голове.
Сын не плакал. Бледно-голубоватый, он лежал с закрытыми глазами и по-щенячьи скулил. Не от боли – от несправедливости. Бессильная жалость к себе боль заглушала.
Из магазина вернулся отец. Мать злобно прищурилась, брови сошлись к переносице.
– Затарился? Когда ж ты напьешься уже?
– Цыц! Мое дело!
Он установил замызганную сумку на стул – звякнули бутылки.
– Что тут у вас? – лицо презрительно искривилось. – Подрался?
– Петух проклятый! Подкараулил. – Мать говорила, как бы сама себе, на мужа не смотрела. – Стоило ждать!
Не выдержала – сорвалась, надсадно закричала:
– А если бы глаз зацепил?! Просила тебя: заруби его! Безмозглая птица! Не собака – не перевоспитаешь!
– Умолкни! Нечего девку из пацана лепить!
Стянул с головы сына полотенце. Оглядел рану: кровь уже остановилась. Мать щедро залила глубокие царапины зеленкой.
Отец поскреб щетину.
– Ерунда! – он сплюнул на пол. – Вставай! Пошли.
– Куда? – мать повисла на руке отца. – Пусть полежит.
Отец, худой, но сильный, жилистый, оттолкнул ее, схватил сына и рывком поднял с кровати.
– Пошли-пошли…
У мальчика закружилась голова. Он поморщился, но ничего не сказал: батю злить нельзя, отлупит ремнем.
Возле двери отец наклонился, взял топор. «На что?» – Алешка испугался, обреченно переставлял дрожащие ноги, но не отставал.
– Ты что задумал? – взвилась мать. Отец пятерней пихнул ее в лоб, захлопнул перед ней дверь и навесил замок.
– Отпусти ребенка! – мать закричала, забилась, бросилась к окну.
На крыльце отец толкнул мальчика на ступеньки, а сам отправился в курятник, вышел, держа петуха за ноги. Тот вопил, поднимая голову и хлопая крыльями.
Алешка оцепенел. Отец сдернул его с крыльца, сунул в руку топор.
– Держи! – он ухмылялся, говорил твердо-равнодушным голосом.
Вложил в маленькую ладонь рукоять и сверху сжал своей. Шмякнул петуха на пень.
Драчун ударился головой и замолчал.
Алешка округлил глаза: его рука вместе с отцовской поднималась все выше и выше. Пришлось встать на цыпочки. Топор резко опустился – голова петуха покатилась по траве.
– Отбегался, тварина, – весело сказал отец. – Суп сварим.
Петух скинул свое тело с чурбана и забегал по двору.
Куры с открытыми клювами, моргая, наблюдали за своим предводителем. Он носился, как пьяный, мотал шеей.
Кровь брызгала во все стороны, стекала по золотым перьям красавца двора.
Алешка закатил глаза и повалился на землю.
Мать, скинув герань, рванула створки рамы, выпрыгнула в окно и бросилась к сыну.
Глава 3. Селена. 7 лет назад
Отец последний раз ночевал дома. В буквальном смысле – последний.
Селена только сейчас поняла, почему люди не любят это слово, болезненно реагируют на фразу: «Кто последний?» – в этом обреченность, безнадежность. Ответишь: «Я последний» – вынесешь себе приговор.
Гроб, обитый бархатом и черными кружевами, стоял посреди гостиной. Вокруг неподвижно сидели женщины в черных платках и головных повязках. Молчали. Неотрывно смотрели на лицо покойного: восковое, строгое.
«Покойник от слова «спокойный»? – Селене в голову лезла какая-то ерунда. Она не хотела думать об отце как о мертвом.
Все казалось нереальным. Черно-белое кино. Немое. Выразительное в мимике и жестах.
У женщин шевелились бесцветные губы, живущие сами по себе. Глаза застыли, даже не моргали, выражали то ли тоску, то ли безразличие. Скорее всего, потаенную радость: эта беда не у них. Руки смиренно лежали на коленях или теребили носовые платки, готовые вспорхнуть к глазам в любой момент.
Бабушка, мать отца, вздохнула и вдруг надрывно всхлипнула, словно открыла заслонку, дала выход горю.
Женщины оживились, глаза наполнились влагой. Они дружно поднесли платочки к лицам.
Бабушка широко открыла рот, вдохнула, задержала дыхание и не заплакала, тихонько выпускала воздух, как будто сдувалась, – все перестали шмыгать носами, притаились.
Селена посмотрела на мать: прямая, серьезная, она сидела на краешке стула, вглядывалась в лицо мужа. Брови изогнулись, спрашивая: «Ты как? Почему лежишь?» Ждали ответа. Отец не отвечал, губы сжал так крепко, что они казались ломаной линией.
«О чем я думаю? Отец мертв! Мертв из-за меня!»
Селена тоненько завыла.
Женщины радостно подхватили, заголосили вразнобой. Потом по неведомой команде, словно надорвавшись, замолчали – Селена проглотила вой.
На часах – десять вечера. Пожилая соседка зашла, наклонилась к уху матери, что-то прошептала.
– Пойдемте, перекусим, – Мать встала, чуть не сказала: «дорогие гости», оборвала себя, но неуместная фраза неловкой птицей почему-то вылетела и зависла.
Женщины вскочили, засуетились, как провожающие на вокзале, быстро покинули комнату. Загалдели, заговорили сразу обо всем. Прошли на кухню.
«Неужели они сейчас будут пить чай? Есть булочки?» – Селена почувствовала приступ тошноты: пахло чем-то химическим, неживым: лекарством со вкусом смерти.
У гроба остался только один человек – бабушка.
– Иди к остальным. Хочу быть с сыном наедине, – чужим голосом приказала она.
– Хорошо, – ответила Селена и содрогнулась: «Хорошо?! Хорошо уже не будет. И она гонит меня, как мать. Никто никогда не простит меня».
Бабушка потянулась к гробу, накрыла руки сына своей рукой. Наклонилась и стала что-то горячо шептать, кивая, в чем-то соглашаясь. Поправила ему галстук, прическу, тщательно уложенную, волосок к волоску, и покрытую лаком.
Селена долго пятилась, глотая слезы. Болезненная обида разливалась в груди, подогревалась горем: «Все меня презирают! Гонят! Я всегда буду виноватой! Всегда!»
Наружная дверь была распахнута. Она выскочила на лестничную площадку, наткнулась на крышку от гроба – вскрикнула и вернулась.
Зашла в свою комнату. Тростин, старый друг отца, обнимал мать, целовал в висок. Они не отпрянули. Только замерли.