Страница 16 из 18
Чтобы страх не заорал: «Ты убийца!» Он, издеваясь, шептал каждый день:
«Убийца… Я никому не скажу… Тсс!»
Алексей был рад, что остался без друзей. Мог проговориться. Да, обязательно бы выдал тайну. А для чего тогда друг?
Матери сказать не мог. А другу бы сказал. Почему так?
Почему близкому человеку, родному, открыться страшнее, чем постороннему?
Глаза! Смотришь в глаза! С товарищем идешь рядом, взгляд – вперед, а мама смотрит в глаза.
Но понять и простить может только мама.
Нет, матери говорить нельзя. Все воспринимает острее, чем отец. Тот в глаза не заглядывал. Послушал, выпил, поспал и забыл. Или не забыл, а сделал вид. А мать убивается, плачет.
Мужчины и женщины разные. Почему?
Забыл сегодня проговорить:
– Я не убивал. Я не убивал. Я не убивал!
Странно, но постепенно свыкся с этой мыслью. Хотя и убийца. Вспомнилось: прихлопнул жирную зеленую муху, смахнул на пол и забыл. На стене остался след – мать ругалась. Заставила мокрой тряпкой пятно оттирать. А оттер – все! Ничего не было. Никого не убивал.
И отец сказал: «Не человека же убили. Недочеловека. Отбросы в землю закопали. Нет тела – нет дела.
Но не похоронили. Закидали. Как-то не по-человечески.
Эх! Если бы можно было забыть… Но не вернуть! Нет. Возвращаться не нужно. Страшно.
Забыть бы все. Не получается.
Странно: прошлое-то стало настоящим.
Он растирал виски, как будто там был ластик, стирающий неприятные воспоминания.
Всплыла мысль: «Почему убил бомжа, а чаще приходит не он?»
– Ты и меня убил… – хрипло проговорила девушка с заднего сиденья. Запахло гнилью.
Машина вильнула – лоб Хорватова покрылся бисером пота.
Сзади отчаянно засигналили.
Глава 26. Селена
Начальник говорил долго и нудно. Селена смотрела на стол: деревянные узоры словно растеклись по столешнице, закручиваясь в замысловатые розочки возле сучков.
– … Наше отделение занимает первые места по показателям. И я не собираюсь отступать на последние позиции. Ты поняла, Ярская? Что молчишь?
Вопрос прозвучал как из пропасти. Тягучий, глухой, он долго доходил до Селены.
Она посмотрела на полковника.
– Будет неправильно закрыть дело: преступник или преступники останутся безнаказанными. Это несправедливо по отношению к жертвам.
– Да какое тебе дело? К твоему сведению, эти жертвы в прошлом – бандиты! – полковник вскочил. – Упертая, ты, как твой отец!
Селена встала. Заговорила медленно, делая большие паузы между предложениями, словно опасалась, что до начальника не дойдет.
– Буду считать это комплиментом… Прошу дать еще неделю… Приведу бумаги в порядок… и закрою.
– Вот и правильно. – Начальник сел, поерзал, уютно устраиваясь. «Сработаемся. Девка умная, хваткая – толк будет». Он откинул голову на спинку кресла.
– Иди, иди. Работай, – пробормотал, еле шевеля безвольными губами. Лицо обмякло, стало спокойным.
Селена осторожно отодвинула стул, встала и, стараясь не стучать каблуками, вышла. В приемной приложила палец ко рту – тихо!
Секретарь кивнула, прыснула в ладошку, открыла пасьянс.
Глава 27. Хорватов. 24 года назад
В десятом классе собралась разношерстная публика. Добавились парни из соседнего поселка.
Алексей старался держаться особняком. Дружить ни с кем не хотелось. Потерпеть два года и – в институт. Там новая жизнь, новые друзья. А здесь – детский сад.
Он со страхом ждал уроки литературы.
Летом читал «Преступление и наказание». Как потом оказалось – единственный из класса. Роман прошли мимо – учительница Достоевского не любила. Алексей разочаровался, переживал: остались вопросы, они мучили его.
Заболел. Воспалились воспоминания.
Как Раскольников, несколько дней пролежал в лихорадке. Ныло все внутри и снаружи. До тела невозможно было дотронуться: тысячи иголок пронзали кожу, а под ней был слой холодца, который колыхался, сдвигался и ныл.
Мать сидела возле него три дня и три ночи. Меняла влажное полотенце на лбу. Оно мгновенно высыхало. Она смачивала его в воде с уксусом. Противный запах вызывал тошноту.
– Сынок, что случилось? Это опять нервы. – Мать держала его руку, убрала с груди книгу. – Ты хоть не читай пока.
Посмотрела на обложку – закусила губу.
– И книга такая… тяжелая. Зачем в школе изучать? Ты сильно впечатлительный. Может, ну ее? Потом отрывками, в кратком изложении, почитаешь?
– Ма, ты иди. Мне лучше…
Он закрыл глаза. Слезинки катились и катились на подушку.
Алексей вместе с Родионом идет по Петербургу, заходя в каждую распивочную. Спускается по многочисленным ступенькам, погружаясь в смрадную, тяжелую атмосферу. Задыхается.
«Тварь ли я дрожащая?» – спрашивает Раскольников. Взгляд у него жуткий, направленный в глубь себя, а смотрит на Алексея.
– Я точно тварь! Дрожащая, мерзостная. Ты еще не убил, а я-то убил! Я знаю, что это такое.
Родион меняется, поднимает на него свои прекрасные темные глаза, смотрит долго, удивленно: «Нет, ты не убивал…».
– Не хотел, но убил, – отвечает Алексей и сам не верит сказанному. Хлопает Родиона по плечу, снисходительно улыбается.
– Никто не имеет право на кровь. Никто! Даже не проверяй, Родион! Не ходи ты к этой Алене Ивановне. Да, старуха мерзкая, на крысу похожа со своей грязной косичкой. Но зачем убивать? Что она тебе сделала? Ты сам ей заклад принес? Сам. Твои проблемы. Она выручает людей. Хотя и жадная. Не убивай!
Родион не слушает и все считает и считает ступеньки и шаги. Алексей идет рядом.
У Раскольникова есть идея. Он охвачен этим. Сопротивляться не может. Она им руководит и толкает на страшное.
У Алексея нет никакой теории. Но он уже переступил грань. То есть тоже совершил преступление. Сам, без идеи.
Раскольников хочет проверить, кто он, к какой категории людей принадлежит. Он, Алексей, вообще ни о чем не думал.
Как сложно!
Раскольников добрый: пытается помочь пьяной девушке, отдает последние копейки семье Мармеладова. Раскольников злой: убивает старуху, ее сестру.
А он, Алексей? Добрый или злой? Скорее добрый. А драки? Это зло? Нет. Необходимость. Что доброго сделал? Ничего.
Петух посмотрел на Алексея, вывернув голову, одним глазом. Моргнул. Или подмигнул?
Топор… Топор… Почему и там, и здесь топор?