Его строптивый Огонек

Судя по тому, что Тим развернулся ко мне, обхватив руками за талию, его ругательство тоже впечатлило.

— Лось потому что здоровый?

Я тупо киваю. Как-то не ожидала разбора ругательства.

— А почему волосатый то? — недоумевает Тим, у которого из глаз ушла загруженность. Точнее — отошла на задний план.

Теперь уже я слегка гружусь, потому что в уме не имею почему его так назвала. Да у меня это ругательство само собой всплыло откуда-то из глубокой трясины, где воспоминания детства прячутся.

Но не могу же я просто отмолчаться.

— Так у тебя волосы! — зачем-то тычу ему пальцем в грудь. — Вот тут немного, на руках еще и на ногах. А про голову вообще молчу! И на лице щетина.

— Тебе мешает?

— Нет. — мотаю головой и тут же ойкаю, так как чертова шея опять начинает болеть. Ну и все, ну и Тим мигом надевает на себя это вот врачебное лицо. Когда ноль эмоций и в глазах чисто желание поставить диагноз и вылечить.

Меня даже это сейчас заводит. Так, что внизу живота тянет и тянет. Нефига себе я во вкус секса вошла! Ну не время же, Ева!

А для секса вообще есть время? А..ой, млять, потом, все потом. А-а-а-ай! А это уже ору вслух, потому как Тим нашел болючую точку на моей шее и теперь давит на нее.

— Тридцать! — ору, пытаясь скинуть руку. — Тридцать!

Боль проходит так же резко, как пришла. И оставляет после себя слегка саднящее послевкусие. Но теперь я могу двигать шеей без помех.

— Что тридцать? — интересуется Тим, чьи руки вот просто не могут находиться в состоянии покоя.

— Тридцать по десятибалльной шкале садизма! Больно же!

— Ходить с мышечным спазмом еще неприятнее.

— Вот же ты..манул драный. — сообщаю, обвивая шею руками.

Не хочу обсуждать его брата, не хочу обсуждать проблемы. Я беременная и хочу на ручки. А все остальное оставим на завтрашнее утро.

Кажется, у Тима примерно те же мысли. Потому как он с глубоким вздохом притягивает меня к себе, упирается лбом в мой лоб. И я вот прямо каждой клеточкой тела начинаю ощущать как его злость медленно оседает.

— Огонек, ты прям жжешь с каждым днем все сильнее. Я даже не хочу знать почему манул, да еще и драный.

— Некоторые вещи должны оставаться тайной. Вы ты о чем сейчас думаешь?

— О, это ни хрена не тайна, дорогая. Я хочу сейчас тебя нагло соблазнить. А вот с утра уже заняться братцем.

— Ты не поверишь, но наши планы прямо вот совпадают, разве что твоим братом я заниматься не хочу. — шепчу ему в губы, медленно, сладко, с полным осознанием того, что сейчас начнётся.

И вот его руки уже на моей попе. Сжимают, гладят, тискают.

Откидываю голову назад, чувствуя как его губы скользят по шее, спускаются ниже..

За спиной раздается легкий скрип открываемой двери.

Я не сразу соображаю, так как мозг полностью включился в процесс размножения. А вот Тиму в скорости и ловкости не откажешь. Даже пискнуть не успеваю, а он падает за кровать, утягивая меня за собой. Причем так, что ничем не ударяюсь, а лишь мягко приземляюсь на широкую грудь. И округляю глаза, проглатывая ругательства. Так как мы оба слышим сонный голос Миланы:

— Ева..Тим..вы тут?

Фух, не увидела.

— Ты дверь не заперла? — Тим ухитряется орать шепотом.

Я тоже так могу.

— А должна была?!

— Ева..пиздец!

— Полный! Я голая!

— А что вы там делаете? — Милена уже в спальне.

— Стой там. — говорю сдавленным голосом. — Я..носок ищу. А Тим мне помогает.

— Давайте я тоже помогу!

— Нет! — как у нас складно выходит то! — В смысле, Милана, стой там! Мы сейчас..секунду. — божечки-кошечки, как сказать то, чтобы ребенок не обиделся и не подошел.

Мы с Тимом продолжаем лежать друг на друге и зачем-то обмениваемся паническими взглядами. Так, честное слово отныне буду всегда запирать дверь! Всегда!

Тим медленно стаскивает с постели простыню и молча накидывает на меня. Сам же он по-прежнему в полотенце. Но на всякий случай стягивает сюда же и одеяло. И спрашивает, ухитряясь закутать меня в простыню так, что я теперь похожа на любительницу бани.

— Маленькая внезапная девочка, — спрашивает, не сводя с меня уже смеющегося взгляда, — ты чего пришла то?

Я осторожно выглядываю из-за кровати. Милана стоит на пороге и как-то растерянно оглядывается. Почему она не с родителями?!

— Можно я с вами посплю? — шмыгает носом, точно готова разреветься.

Мое недоумение застревает где-то в точке возвышенности Эвереста.

— А вот сейчас не понял! — похоже, Тим также озадачен. — В смысле, мы то не против. — он садится, чтобы Милана его увидела. — А почему не хочешь с родителями?

Глаза у девочки вдруг заполняются слезами. И она начинает всхлипывать. Причем не громко, а так..безнадежно. Божечки-кошечки, да что ж такое то?! Чудом не запутавшись в простыне, бросаюсь к Милане. И крепко обнимаю, чувствуя как ее просто трясет. И..сама а ответ всхлипываю. Ну не должен ребенок рыдать так тихо и безнадежно. Пусть лучше уж ногами топает и орет.

Несколько секунд и мы уже рыдаем вместе.

Тим только бьет себя ладонью по лбу.

— Твою мать. — сообщает как-то безнадежно. — Может, вы поревете в постели? Милана, что произошло?

Впрочем, отвечать ему никто не собирается. Мы упоенно рыдаем, благо, негромко. Но зато обильно.

— Охренеть! — Тим ухитряется нас обоих сгрести в охапку и перенести на кровать, грозно рыкает. — Сидеть. Не реветь. Сейчас..чай принесу.

И уходит, ворча что-то под нос. А у меня уже сопли и слезы ручьем, как и у Миланы.

Но вечно рыдать не выходит. К тому моменту как Тим возвращается я ухитряюсь взять себя в руки, да и Милану успокаиваю. К явному облегчению Тима. Я уже поняла, что слезы близких ему женщин повергают его в тихую панику.

— Тебе — молоко с медом. — стакан переходит к Милане. — Тебе — чай с лимоном. Молча пьете, а потом отвечаем.

И попробуй его ослушаться, да. Тут уже не до секса. Тут у нас ребенок рыдает, а у меня слезы тоже катятся, но это все гормоны.

В итоге обе допиваем все, что нам дали, глубоко вздыхаем, Милана еще выдает порцию икоты и всхлипываний. Но в итоге успокаивается и устраивается между нами. А у меня сердце сжимается, когда она прижимается ко мне и судорожно вздыхает.

— Ну, Милана Филипповна, — голос у Тима прямо такой мягкий, заботливый, — давай колись, чего твои родители устроили кроме того, что год медитировали. — осекается, хотя вижу, что сказать хочет очень многое и все нецензурное.