Страница 80 из 180
– На вкус?
– На цвет!
Все рассмеялись. Настроение после вчерашней круговерти улучшилось.
– А ещё тут должен встречаться чёрный козёл. Та ещё громадина, – добавил профессор, с сожалением осматривая свои перепачканные ботинки. – Но охотиться на него сложно. Только патроны сгадишь.
– Да, с зайцем проще. – Папа, покончив с мясом, теперь жадно облизывал пальцы. – Его можно и самотопом поднять, никакой собаки не надо. Главное, целиться хорошо.
Мама, не сдержавшись, рассмеялась.
– Ты чего? – удивился папа.
– Охотнички сидят тут, болтают. А сами и стрелять-то толком не умеют.
– Во-первых, умеют. Во-вторых, в охоте разбираются. Не знаю, как Мишаня, а я с отцом на тяге вальдшнепов стрелял.
– Помню-помню. Стрелять стрелял, а домой вместо птицы принёс статью.
– Это уже детали.
– Так сказать, придирки, – уточнил Тюрин.
– И статья хорошая получилась.
– Главное, что сытная, – мама опять рассмеялась.
– Где Нагибины? – коротко спросил Артём.
Его вопрос сразу сбил общую весёлость.
– Сидят на острове, – ответила мама.
– Двое, – уточнила Солонго.
Артём понял, что монголка опять ходила в разведку.
– Один – Слава, другой – Чагдар.
– Остальные?
– Не знаю. Не видела.
– Может, утонули?
– Вряд ли, – вздохнул папа. – Такое не тонет.
– Это точно, – кивнула мама.
– Сутки у нас есть, – заметил Джамбул. – Достаточно, чтобы оторваться и запутать следы. Если повезёт, двое суток.
После завтрака вышли в путь. Идти, несмотря на боль в ногах, было приятно. Всех ободрило то, что Нагибины попались в ловушку. Папа сказал, что непременно опишет ловушку в статье. Помолчав, посетовал, что под рукой нет ни видеокамеры, ни фотоаппарата, и покосился на Артёма.
До полудня шли по руслу реки, а к вечеру стали подниматься на перевал, который тут был единственным доступным выходом из долины. Все понимали, что искать приметы будет сложно, но пока что не хотели это обсуждать. О том, чтобы повернуть назад в надежде выбраться на знакомую тропу и постепенно выйти к Шаснуру, никто не заговаривал.
На ночь остановились в лесистом распадке. Джамбулу удалось подстрелить дикого кабана. Грохот выстрела далеко разлетелся по долине, но его эхо разорвалось на множество глухих отзвуков, разнеслось по всем направлениям, перепуталось, искажённым вернулось назад и затихло где-то в вышине.
Наутро погода стояла туманная. Солнце поднялось маслянистое, крепкое. О недавнем ливне напоминали только разбухшая река и располневшие пошворы
29
[Пошвóр – зыбучее моховое болото, под которым лежит чёрный перегной корней.]
в низине.
Экспедиция, теперь состоявшая из шести человек, выдвинулась к седловине
30
[Седлови´на – продолговатая впадина между двумя высотами в горном хребте.]
перевала и вскоре поднялась в низко висящее облако – светлое, лёгкое, совсем не похожее на туман в тарбаганьем городке. Вверх по подъёму просматривались метров десять-пятнадцать. Остальное пространство затянуло дымкой. Иногда сверху проглядывал уступ. Казалось, что он и есть желанная седловина, но, забравшись на него, беглецы быстро понимали, что это лишь очередная гигантская ступень горной лестницы. До вершин было далеко.
Тихо. Ни ветра, ни живности. Всё меньше травы. Твёрдая земля и камни.
Когда подъём становился слишком крутым, Джамбул вёл экспедицию серпантином. Следом за проводником шли Артём с папой и мама с Тюриным. Сзади их подгоняла Солонго.
Когда вышли из облака, слева проглянула высвеченная солнцем гора. Стало жарко. Артём снял куртку, но уже через несколько минут вновь надел – почувствовал, как мёрзнет влажная спина. Его оглушали собственные шаги. Разговаривать на подъёме было сложно. Приходилось всё важное говорить в конце фразы. Поначалу папа или Джамбул слышали сам факт того, что Артём говорит, останавливались, прислушивались и как раз узнавали, что он хотел сказать. Если же Артём начинал фразу с главного, то приходилось повторять. Поднимаясь на перевал, он выводил для себя идеальную формулу разговора в таких условиях, и это отвлекало его от усталости.
Вскарабкались на очередной уступ. Теперь река виднелась далеко внизу, тоненькая, спокойная. Не верилось, что она могла стать для кого-то непреодолимым препятствием. Остров вовсе пропал, его давно загородили скалы. Вокруг клубился туман, однако он не мешал, сторонился беглецов. Подул холодный ветер, пришлось застегнуть молнию до подбородка.
Седловина лежала близко, но теперь путь засы´пало камнями. Даже самый крепкий валун пошатывался под Артёмом, и он шагал насторожённо, боясь упасть. Гора слева играла в прятки. То скрывалась в облаке, то выглядывала. Ветер задувал в лицо. Ноги проваливались в мелкую гальку. Артём будто шёл по размолотой в крошку пемзе. Часто останавливался перевести дух. На зубах скрипел песок.
Оглянувшись, Артём увидел, что родители и профессор отстали. Они теперь сидели, отдыхали. Солонго стояла рядом с ними, не отходила ни на шаг. Артём не хотел их ждать. Зашагал вверх, вслед за монголом.
Приятно было почувствовать силу, выносливость собственного тела. «Весь мир принадлежит мне: от снежной вершины Эвереста до тёмных глубин Марианской впадины». Счастливый, Артём прикрыл глаза и увидел земной шар, весь раскрашенный яркими цветами. На нём не нашлось ни серых, ни чёрных пятен. Даже Сирия с Угандой посветлели до жёлтых оттенков. «Настоящее счастье – это когда твой мир тебе принадлежит», – подумал Артём и смутился, не зная, услышал ли это от дедушки или сформулировал сам.
Наконец поднялись на седловину. Не меньше часа ждали отставших. Потом ещё полчаса отдыхали с ними.
– Нужно идти, – промолвил Джамбул. – Опять вниз, только теперь на другую сторону горы.
Остальные покорно кивнули. Даже взмыленный, раскрасневшийся Тюрин не взялся спорить и выпрашивать дополнительные минуты привала.
Спуск был долгим. Иногда приходилось передвигаться ползком. Артём с опаской наступал на осыпáвшиеся глыбы. Они шатались, ломались. А по мелкой гальке шагать было приятно. Артём скользил через неё, как через песок, спускался быстро и шумно.
Ветер холодил шею. Артём набросил капюшон, но ветер всё равно задувал в него, гудел так, будто рядом работала лесопилка или заводили трактор.
Артём обнаружил, что у него отекли кисти рук. Распухли пальцы.
– Это от высоты, – сказала мама, теперь не отстававшая от сына.