Страница 66 из 180
Затем в лагере неожиданно посветлело. Тучи ослабли. Ветер раздул их к вершинам гор. Над тайгой в нескольких местах проглянуло предзакатное солнце. На верхушках сосен и лиственниц загорелись последние краски зари. В следующий миг всё опять затянуло мутью. Воздух пропитался серостью. Похолодало.
Небо оборвалось ливнем.
На востоке сверкнула молния. Артём высчитал три секунды до грома, вызревшего, выгорлившегося от дальних перевалов. «Скорость звука в воздухе – триста тридцать один метр в секунду. Это факт. Значит, гроза от нас в одном километре», – подсчитал Артём.
К костру подсел Джамбул. Монгол ладонями разминал запястья. Его только что развязали. Фёдор Кузьмич и Юра остались под вторым тентом. Там горел костёр поменьше. Артём поглядывал в их сторону и удивлялся тому, каким сейчас, при свете огня, представал егерь. Человек тысячи лиц. Костёр волновался, разбрасывал красные блики, и лицо Фёдора Кузьмича искажалось самыми противоречивыми чувствами. Он молчал, не менял мимики, но при этом радость, грусть, злоба, отчаяние мелькали на его лице, словно местные духи задумали листать его жизнь и воспоминания. Не верилось, что эти лица принадлежат одному человеку. Достаточно было чуть перевести взгляд, посмотреть не в глаза, а на лоб или подбородок егеря – и его облик мгновенно менялся, отличаясь не только эмоциями, но даже возрастом и цветом кожи. Никогда прежде Артём не замечал такой игры света. Всё более настойчиво всматривался в лицо Фёдора Кузьмича, видел, как радость, восторг, смех истончались, растворялись, словно выброшенная на берег рыбка-голомянка, а под ними проступали пепельные, исполосованные огненными жилками образы молчаливой жестокости.
– Тысяча лиц, да? – прошептал ему в самое ухо Джамбул.
Артём не знал, чего испугался больше: самогó монгола или того, что монгол так точно озвучил его мысли.
– Он кубулгат, – продолжил Джамбул. – Сын лунной Чель-паги. Оборотень.
Артёму сразу вспомнилось, с каким трепетом Тюрин изучал статуэтку получеловека-полумедведя. «Что всё это значит?» – Артём терялся в догадках. Не знал, как увязать нефритовую безделушку из дедушкиного сейфа, странное поведение профессора и неожиданные слова монгола. Вздохнув, решил, что дело тут в какой-нибудь глупой бурятской легенде. Сейчас хватало и других, более насущных проблем.
– Все мы произошли от медведей, – не останавливался Джамбул, словно торопился сказать Артёму нечто важное, – и все мы отчасти кубулгаты. Кто-то больше, кто-то меньше. Медведь внутри мучает человека, делает ему больно. Кубулгаты опасны, они несут страдания. Но когда уйдёт последний из них, настанет конец всему, что мы знаем.
Артём мотнул головой. «Ерунда какая-то».
– Оглядись. Посмотри на людей. Я знаю, ты увидишь.
Артём нехотя стал вглядываться в лица тех, кто сидел рядом с ним, вокруг костра. Затаившись, увидел, что их лица тоже меняются – не так резко, как лицо Фёдора Кузьмича, но всё же меняются. Увидел, как слёзы, недовольство у мамы идут вслед за безмятежной улыбкой. Как высокомерие, презрение у папы сменяются искренней заботой и безудержным ликованием. Как лицо профессора показывает то брезгливость, то оскомину, а потом загорается страстью, слепой увлечённостью. На лицах Славы, обоих охотников и самого Джамбула в свете красных бликов тоже мелькали чувства, воспоминания. А потом все лица разом успокоились. На них застыла маска усталости и глубокой покорности. Боясь пошевелиться, Артём смотрел на окружившие его изваяния, давно мёртвые, неподвижные. Ливень затих. Вместо дождевых капель на землю упал серый пепел.
– Я знаю, ты видишь. – Голос Джамбула разрушил эту иллюзию.
Разом вернулся шум дождя. Все люди ожили, зашевелились.
Слава кружкой женил свежезаваренный чай
20
[Жени´ть чай – кружкой зачерпывать из общего котла свежезаваренный чай и тут же выливать обратно, чтобы вода и заварка как следует перемешались.]
. Перемешав содержимое котелка, отставил его в сторону и прикрыл крышкой. Охотники Тензин и Чагдар раскладывали по мискам макароны с тушёнкой, договаривались настрелять дичи, когда наладится погода.
– Фёдор Кузьмич – плохой человек? – спросил Артём.
– Плохих людей не бывает, – ответил Джамбул, – бывают плохие желания и плохие поступки.
– Желания и поступки? Но ведь это и есть человек.
– Поступки меняются, человек остаётся.
– Дедушка говорил: мы проживаем много жизней. Изменившись, становимся другими людьми, чужаками сами себе. Тот, кем я был в пять лет, – совсем другой мальчик, со мной почти не связанный. И тот, кем я буду через двадцать лет, станет мне чужаком. Я к тому времени умру.
Монгол не успел ответить. В разговор вмешался папа. Он долго прислушивался к тому, что монгол говорил Артёму, терпел его шаманские сказки, надеялся, что тот объяснит поведение дочери, и наконец решил задать прямой вопрос:
– Зачем Солонго сожгла приметы?
Слава насторожился. Глянул в сторону второго костра, у которого сидели его отец с братом.
– Хотела сберечь тайну, – улыбнулся Джамбул.
– Тайну Корчагина?
– Да. Она любила Виктора Каюмовича.
– Любила? – удивился папа.
– Да. Он заботился о ней. Я не так хорошо знал Виктора Каюмовича. Встретил его в Кырене. Он взял меня в экспедицию. Меня и мою дочь.
– Мы уже догадались. Почему ты сразу не сказал?
– Я не знал, можно ли вам доверять.
– То есть как?
– Виктор Каюмович говорил: завистники отнимут его открытие. Он никому не доверял. Даже мне. Мы хорошо шли по картам, а потом он сказал сторожить лагерь. Ушёл один. Мы ждали две недели.
– Всё сходится. Старик Корчагин так и планировал.
– Я не прощу себе, что во второй раз Виктор Каюмович ушёл без меня. Но я не мог ему помешать. А потом он пропал. Я был благодарен ему за доброе отношение и хотел… Я следил за его домом, ждал… Он не вернулся.
Было странно видеть, как этот гигант с могучими руками, сгорбившись, путается в словах и оправдывается.
«Кубулгат», – невольно подумал Артём.
– Я решил, что все забыли про Виктора Каюмовича, а потом Савельев сказал мне, что дом ограбили.
– Кто?
– Участковый. Твоя жена его видела. – Джамбул посмотрел на маму. – Ведь это он в своё время познакомил меня с Виктором Каюмовичем.
– Тогда на рынке… Ну, с лошадьми. Ты тогда нарочно набился мне в помощники?
– Да. Я думал, ты из тех, кто хочет украсть открытие Виктора Каюмовича.
– Как можно украсть у того, кто погиб?