Страница 57 из 180
Глава девятая
Пропажа
Находка удивила и насторожила. Сергей Николаевич запретил кому-либо приближаться к лагерю Корчагина, хотел всё осмотреть самостоятельно. Марина пренебрегла его запретом, подошла к кострищу. Дальше идти не решилась. В глазах у неё заблестели слёзы. Она свыклась с гибелью отца, и всё это путешествие, хоть и непосредственно связанное с его именем, казалось ей чем-то несущественным, больше необходимым мужу для очерков в газете, но тесно переплетённые обида, отчаяние и чувство собственной беспомощности теперь поднялись в ней с новой силой. Сергей Николаевич видел это, однако помочь жене ничем не мог.
Палатка и лагерь простояли здесь с прошлого года. Свежих следов, кроме звериных, поблизости не было. Сергей Николаевич рассудил, что тут и окончился последний поход Корчагина, а поблизости они непременно найдут его истлевшие останки. «Старик поставил палатку. Отошёл от неё. Встретил медведя. Не успел выстрелить – или выстрелил, но только раззадорил хищника и в итоге погиб в его лапах. Отправился один, без проводника, значит, и на помощь ему поспеть никто не мог. Или утонул в озере. Решил искупаться в жаркий день, а вода тут ледяная, вот сердце и не выдержало. Допустим, что так… Или поднялся на скалу, чтобы увидеть дальнейший путь, оступился и разбился на камнях. Нет, глупо. Он уже ходил здесь, значит… А что, если стоянку он сделал ещё в первый раз, когда шёл с проводником? Вряд ли». Сергей Николаевич обошёл лагерь и замер. Все придуманные им версии разом осыпались в труху.
– Мда… – протянул он.
Тент палатки был вскрыт. Широкий, размашистый разрез. «Что бы это значило?»
– Что там? – тихо спросила Марина.
– Подожди. Я сейчас.
Марина задрожала. Конечно, подумала, что муж увидел тело Виктора Каюмовича и не хочет признаваться.
– Там… там отец?
– Марин, успокойся, нет тут никого. Палатка пустая, только…
– Что?
– Только в ней лежит рюкзак. И вещи. Спальник, куртка.
Внутри беспорядок. «Здесь кто-то порылся. Но ничего не взял. Интересно».
Баир, не дожидаясь распоряжений, повёл лошадей к озеру. Нужно было готовиться к ночёвке. Погонщик понимал, что встать вблизи от заброшенного лагеря никто не захочет, поэтому выбрал местечко на берегу в километре отсюда. Ринчима и Юра Нагибин пошли вслед за ним – помогать с обустройством бивака. Марина по-прежнему томилась возле кострища, не осмеливаясь приблизиться к палатке. Чуть поодаль стояли Артём, Слава Нагибин и Джамбул. Фёдор Кузьмич сидел на бревне под отвесной скалой. Солонго нигде поблизости не было.
Тюрина находка не заинтересовала. Он сейчас занимался своим чемоданом – увидел, что тот сбоку весь покрылся лошадиным мылом. Тюрин пальцем брезгливо снял с ручки чемодана густую пену, перемешанную с шерстью, убедился, что она омерзительно пахнет, и принялся тереть чемодан платком, словно испугавшись, что запах просочится внутрь, до самых вещей.
«Как странно. Всё на месте. Верёвки, ботинки… Даже экспедиционная сумка тут – уж с ней-то Корчагин не расставался. Чудак, даже дома спал с сумкой в обнимку. Говорил, что это по походной привычке. А тут она валяется среди вещей… Нет только ружья».
Сергей Николаевич осторожно поворошил спальник, опасаясь увидеть в нём тело старика. Спальник был пуст.
«Понять бы, откуда сделан разрез: изнутри или снаружи. Снаружи могли напасть. Но кто? Медведи с ножами не гуляют. Значит, охотники. Зачем? Непонятно. Или кто-то следил за ним от посёлка?»
Сергей Николаевич вспомнил слова сына о трёх охотниках, о подслушанном разговоре Джамбула с участковым.
Баир вернулся доложить, что лошади рассёдланы.
– Нам бы кого за дровами послать. Там Юра, так нам вдвоём таскать долго.
– Подожди, – Сергей Николаевич махнул ему рукой. – Глянь сюда. Откуда сделан разрез: снаружи или изнутри?
Баир осмотрел пройму в тенте и стенке внутренней палатки. Ощупал края прорехи.
– Изнутри. Вон нож как прошёл. Ткань закрутилась наружу. С улицы так не порежешь.
– Зачем же он вскрыл палатку?
– Не знаю, Сергей Николаевич. Может, молнию на входе заело.
Сергея Николаевича развеселило такое объяснение. Он понял, что большего от Баира не дождётся, и отослал его в лагерь, велев захватить с собой Славу, Джамбула и Фёдора Кузьмича. Погонщик был только рад. Брошенный лагерь ему не понравился. Уходя, он пообещал ночью сделать подношение духам смерти, чтобы они не цеплялись ни к людям, ни к лошадям.
«Значит, картина получается такая. – Сергей Николаевич достал сумку Виктора Каюмовича. Она оказалась пустой. – Старик Корчагин ночует в палатке. Потом что-то происходит, и он бежит. У него нет времени даже расстегнуть тамбур. С молнией всё в порядке. Значит, он дорожит каждой секундой. Разрезает палатку и вываливается наружу. Торопится, убегает в чём спал. Ни куртку, ни дождевик с собой не берёт. Нет времени. Даже сумку оставляет, что уж совсем странно. Берёт только ружьё. Значит, боится за жизнь. Понимает, что ничего ценнее ружья в такой ситуации быть не может. Бежит не оглядываясь. Потом не возвращается. Бросает лагерь навсегда, будто сюда набежали чумные крысы. Что же, чёрт возьми, тут случилось?! Перевал Дятлова какой-то, ей-богу».
В палатке пахло гнилью. Снег и дождь целый год заносило в разрез. Сейчас на солнце всё высохло, но запах гнили остался.
– Мам, – Артём подошёл к маме.
– Не сейчас.
– Смотри.
Артём сел на корточки и прутиком расковырял старые угли. В кострище лежали огарки каких-то бумаг. Взяв одну из них, Артём понял, что это – заклеенная скотчем карта. Дедушка всегда заклеивал карты, опасаясь, что они вымокнут в пути.
Папа, отряхивая брюки, выбрался из палатки.
– Интересно, – кивнул он, когда Артём показал ему огарки. – Копия карты Гришавина. Почерк похож… Она, конечно, лежала в сумке Корчагина. Получается, кто-то пришёл в лагерь. Переворошил тут всё, а потом сжёг карту.
– Зачем? – удивился Артём.
– Или старик сам вернулся и сжёг её. Но это вряд ли. Он бы тогда захватил куртку. И вот…
Папа показал распухший, весь перекорёженный блокнот.
– Дедушкин?
– Да. Из которого он вырвал страницы – те, что мы нашли в сейфе.
Тюрин, стоявший в стороне, наконец приблизился к кострищу. Чужих поблизости не осталось, и говорить можно было открыто, не таясь.
– Отец никогда бы не оставил свой дневник. – Мама уже не сдерживала слёз.
– Это правда.
– Там что-нибудь уцелело? – спросил профессор.