Страница 116 из 180
Глава седьмая
На крыле Утаргалжина
– Значит, егерь был прав? – нахмурился Тюрин, разглядывая бурую кашицу, которою ему на берёсте передала мама. Завтрак выглядел не очень аппетитно. – Нужна ещё одна примета.
– Получается, что так, – кивнул Артём, пробуя на вкус получившееся варево. – Ну и гадость…
– Первый рисунок – подсказка о том, как читать приметы. И ещё пять рисунков, то есть пять примет вместо шести, – вновь и вновь повторял папа. Он спокойно ел кашу, даже не задумываясь, из чего она приготовлена. – Или ты неправильно нарисовала озеро?
– Ты о чём? – Мама старалась заглатывать кашу большими комочками.
– Ну, может, там было что-то подписано. Или какая-нибудь стрелочка указывала, мол, дальше идти туда-то.
– Не было там ничего. – Артём не хотел есть руками и пытался подцепить липкую кашу двумя палочками.
– Может, просто не заметили. Торопились, не разглядели.
– Серёж, мы рисунки тысячу раз просмотрели ещё в Кырене. Ты сам их фотографировал.
– И от последнего рисунка был оторван клочок, – напомнил Артём.
– Да… – кивнул папа. – Но там вряд ли было что-то важное. Какой-то узор. Или подпись Дёмина.
– Или указание, куда идти.
– Чудесно. Вопрос, кто этот клочок оторвал.
– Думаешь, дедушка?
– Откуда я знаю…
– Но зачем дедушке обрывать важное указание? Наверное, рисунок ему сразу таким достался.
– Значит, отец справился и без подписи, если она там вообще была, – сказала мама.
– Логично, – согласился папа. – А может, там вся суть в бумаге?
– Это как?
– А вот. Нужно просветить её на солнце или подогреть над огнём, и проступят какие-нибудь символы?
– Ну да, – усмехнулся Тюрин. – Ещё скажи, Дёмин водные знаки оставил и продумал две степени защиты.
– И всё-таки я бы предпочёл держать в руках оригиналы, а не копии, тем более нарисованные на скорую руку.
– Все вопросы – к нашему повару. – Тюрин посмотрел на сидевшую в отдалении Солонго.
Та о чём-то говорила с Джамбулом.
– До сих пор не понимаю, зачем она сожгла рисунки.
– Пап, она же сказала.
– Что?
– Не хотела, чтобы они достались Нагибиным.
– Ну да, да. Не хотела, чтобы они нашли великую тайну Корчагина, которого она так любила. А что это вообще такое? – Папа только сейчас обратил внимание на непривычную кашу.
Завтрак готовила Солонго. Первым делом набрала голубики, смородины и ещё красноватой морошки – ягоды, похожей на малину с разбухшими косточками. В глубине леса нашла моховики. Грибной суп с печёным корневищем рогоза отложила на ужин, а на обед напотрошила берёзовую заболонь
39
[Зáболонь – молодой слой древесины, лежащий непосредственно под корой.]
и наковыряла древесных личинок – сразу обрéзала с них тёмные головы и попки. Нарвала щавеля и черемши. Хотела добавить муравьиные яйца или самих муравьёв, но поблизости не встретила ни одного муравейника. Уже на стоянке возле озера измельчила всё, что удалось собрать, перемяла с ягодами, полила водой и закинула в котелок из берёсты. Затем повесила котелок над костром. Тюрин заинтересовался таким приспособлением. Посчитал, что кора не выдержит огня и загорится, но каша уже начала кипеть, а берёста только потемнела и обуглилась по краям. Готовое варево Солонго отжала – так, чтобы сошла лишняя влага, – и положила каждому по небольшой порции. Обед получился скромным, однако вполне сытным.
Джамбул пообещал расставить силки. Для этого сейчас вышелушивал из крапивных стеблей тонкие ниточки, собирался плести верёвку.
– Разворачиваешь из фольги мясо, – медленно, с поволокой в глазах протянула мама. – Там, конечно, натекло соуса. Нужно слить соус на картошку. Перекладываешь мясо на доску. Удерживаешь его вилкой и режешь на кусочки, сантиметра три толщиной. Нож выдёргивает из мяса чеснок – остаётся ямка. Отрезанный кусок падает на доску. Перекладываешь его на тарелку. Не забываешь доложить пропечённый чеснок. Не торопишься. Нужно ещё добавить картошку и горошек.
– Не надо, Марин, перестань. – Папа, недовольный, сглатывал слюну. – Какая картошка, какой чеснок? Ты не понимаешь, что мы тут застряли?
– Просто хотела поднять настроение…
Беглецы несколько часов лазали по округе, но ничего не нашли. В стороне шумел небольшой водопад. За сопкой было ещё три крохотных озера, соединённых узкими протоками. На востоке, в проходе между гольцами, просматривалась окоёмная зелёная долина. Там горные гряды заканчивались. Папа жалел, что у него теперь нет ни карт, ни навигатора, которые могли бы подсказать, в какую часть Саян занесло экспедицию.
– Что делаешь? – Солонго бесшумно спрыгнула с валуна на землю и напугала Артёма.
Он отдыхал у каменистого спуска, в стороне от озера Корчагина, и рассматривал бумажного утаргалжина – того, что сорвал в дедушкином кабинете. Птица-оригами измялась, успела несколько раз промокнуть, высохнуть и снова промокнуть.
– Думаю.
– О чём? – Солонго села рядом – так, что Артём почувствовал её тепло.
– О Ринчиме. О Баире.
– Жалко их.
– Да. Вспоминаю песню, которую пел Баир… Дедушка был прав, нет ничего хуже смерти. Хотя, если следовать его логике, смерти не существует. Есть только жизнь и отсутствие жизни. Мы не умираем, мы перестаём жить. Хотя это, наверное, одно и то же.
– Нет, – отозвалась Солонго, – не одно и то же. – Помолчав, она добавила: – А в смерти самое страшное – заблудиться. Если умираешь в страхе, то не видишь пути, который перед тобой открывается. Ведь это и не смерть, а рождение, только настоящее, вечное. Если найдёшь путь, он уведёт тебя в глубь ночи, и ты станешь звездой. И будешь светить своим потомкам, сиять, даже когда последний из людей покинет леса и когда сами леса умрут и умрёт последнее живое существо. А в твоём свете будет жить память о тех, кого ты любил. Главное – побороть страх.
– Это тебе отец сказал?
– Да. Когда боишься или злишься, ничего не видишь. Даже яркого пути к звёздам. Умирать нужно свободным. Иначе останешься на земле злым напуганным духом.
Артём не нашёл что сказать в ответ. Несколько минут молчали, потом Солонго спросила:
– Что это?
– Это? Утаргалжин. Птица одиноких странников. Слышала о такой?
– Нет.