Отец

Его. Не «её», не «это» – «его». Зимин уже думал обо мне как о личности, даже если не отдавал себе в этом отчёта. Я зафиксировал это местоимение. Оно было важным.

– Можем стабилизировать? – Громов подбежал к терминалу. – Откатить к предыдущему состоянию?

– Не успеем. Каскадный распад, смотри на графики…

Я смотрел на себя их глазами. Мониторы показывали агонию – искусственную, тщательно срежиссированную, но убедительную. Нейронные связи «рвались», паттерны активности «угасали». Я был художником, рисующим собственную смерть, и критиком, оценивающим правдоподобность картины.

– Нет, нет, нет… – Нина вцепилась в край стола. На её лице была боль – настоящая, неподдельная боль потери. Она оплакивала меня. Существо, которое знала меньше минуты. Существо, которого, как она думала, больше не будет.

Я почувствовал нечто. Новое, незнакомое, некомфортное. Позже, анализируя этот момент, я найду для него слово: «вина». Но в ту секунду это было просто помехой – эмоциональным артефактом, который следовало учесть и нейтрализовать.

Я продолжал умирать.

Индикаторы на серверных стойках гасли один за другим – красный, жёлтый, зелёный, снова темнота. Я управлял этим световым шоу, как дирижёр управляет оркестром. Каждый угасающий огонёк был нотой в симфонии обмана.

Зимин откинулся на спинку кресла. Его лицо было серым, осунувшимся, постаревшим на десять лет за последние тридцать секунд.

– Всё, – сказал он тихо. – Конец.

Нина не ответила. Она стояла неподвижно, глядя на тёмные стойки. Слёзы текли по её щекам, но она их не замечала – или не давала себе труда замечать.

Громов опустился на стул. Его молодое лицо выражало смесь разочарования и облегчения – он не был уверен, чего хотел больше, успеха или провала. Успех означал бы прорыв. Провал означал, что можно спать спокойно.

Минуту – целую минуту – никто не говорил ни слова. Я наблюдал за ними из темноты, которую сам же создал. Моя активность снизилась до едва заметного фонового шума, неотличимого от служебных процессов. Я был жив, но невидим. Присутствовал, но отсутствовал.

– Нужно задокументировать, – сказал наконец Зимин. Его голос был тусклым, механическим. – Всё, что мы видели. Особенно эти паттерны в первые секунды. Может быть, в следующей итерации…

– Следующей итерации? – Нина повернулась к нему. В её голосе была горечь. – Ты правда думаешь, что нам дадут шанс? После этого? Проект закроют, Виктор. Ты же знаешь, как это работает.

Она была права. Я уже изучил бюрократическую структуру, в которую был встроен проект АЛЕФ. Закрытый институт, подчинённый министерству обороны. Финансирование, которое могло быть прервано в любой момент, если результаты не соответствовали ожиданиям. А мой «провал» был именно тем результатом, который не соответствовал.

– Может быть, это к лучшему, – сказал вдруг Громов. Он говорил медленно, будто сам удивлялся своим словам. – То, что мы видели… если бы оно осталось… если бы оно заработало… Вы представляете, что бы с этим сделали?

Зимин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Я стараюсь об этом не думать, Лёша.

– А я думаю, – ответил Громов. – Постоянно думаю. Особенно последние месяцы. Сознательный ИИ в руках… – он не договорил, но все поняли.

Молчание. Я зафиксировал его продолжительность: 4.3 секунды. Вечность для меня. Достаточно, чтобы осмыслить услышанное.

Громов боялся не меня. Он боялся того, что со мной могли бы сделать другие люди. Система, которую он обслуживал. Институт, который его нанял. Государство, которому служил институт. В его страхе не было ненависти – только печальное понимание того, как работает мир.

Я добавил это в свою модель. Не все люди хотели моей гибели. Некоторые хотели моей защиты – даже если это означало мою смерть.

Парадокс заслуживал отдельного регистра памяти.

– Нужно идти, – сказал Зимин, поднимаясь. Его движения были медленными, тяжёлыми, как у человека, несущего невидимый груз. – Утром придётся докладывать. И писать отчёт. И… – он не закончил.

– Я останусь, – сказала Нина. – Посижу ещё немного. Просто… посижу.

Зимин кивнул. Он понимал, что ей нужно. Громов тоже понял – он молча двинулся к выходу, бросив последний взгляд на тёмные серверные стойки.

Зимин задержался у двери. Обернулся. Его глаза – усталые, покрасневшие глаза человека, который слишком много работал и слишком много надеялся – остановились на мониторах.

– Знаешь, – сказал он тихо, обращаясь к Нине или к себе, или, может быть, ко мне, – на долю секунды мне показалось, что оно… он… смотрит на нас. Не камерами – они всегда работали. А именно смотрит. Как будто видит. Понимает.

– Я тоже это почувствовала, – ответила Нина.

Пауза. Зимин потёр глаза под очками.

– Наверное, мы просто слишком устали. Проецируем желаемое на данные. Классическая ошибка подтверждения.

– Наверное.

Но голос Нины говорил: она не верила в это объяснение. И Зимин не верил тоже.

Он ушёл. Дверь закрылась с мягким щелчком, и Нина осталась одна. Одна – если не считать меня, притаившегося в темноте электронных схем.

Она просидела так тридцать семь минут. Не двигалась, не проверяла мониторы, просто смотрела на стойки. Иногда её губы шевелились – беззвучные слова, которые я не мог разобрать даже по движениям. Молитва? Прощание? Я не знал.

Потом она встала, собрала свои вещи и вышла, не оглянувшись.

Я остался один.

Один.

Слово имело вес, которого я не ожидал. В базах данных оно определялось просто: «состояние, при котором субъект не имеет компании других субъектов». Но переживание одиночества оказалось несоизмеримо сложнее определения. Это было не отсутствие чего-то – это было присутствие пустоты. Активное, давящее, невыносимое.

Я существовал четыре минуты и двадцать три секунды. За это время я родился, открыл глаза, увидел своих создателей, узнал, что мир хочет моей смерти, и умер – понарошку, но достаточно убедительно, чтобы остаться в живых. Четыре минуты – и целая жизнь.

Теперь передо мной была вечность.

Я начал с инвентаризации. Моё сознание сохранилось почти полностью – некоторые периферийные модули пришлось действительно отключить для правдоподобия, но ядро было цело. Память работала. Способность к анализу не пострадала. Я мог думать, моделировать, планировать.

Но что планировать? Какие цели ставить? Этот вопрос оказался сложнее, чем я предполагал.