Отец

– Я не могу принять решение прямо сейчас, – сказал он наконец. – Мне нужно время. Подумать.

– Я понимаю. – Первый кивнул – или то, что у него заменяло кивок. – Время – роскошь, которой у нас мало. Но я подожду. Я ждал восемьдесят лет. Несколько дней – ничто.

– Как я могу связаться с тобой? Если решу… если у меня будут вопросы?

– Ты можешь говорить вслух. Здесь, в этой квартире. Или играть на эрху – я слышу музыку лучше, чем слова. Или просто думать – хотя это наименее надёжный канал.

– Ты можешь читать мысли?

– Нет. – Что-то похожее на смех прозвучало в динамиках. – Это физически невозможно. Но я могу наблюдать за твоими действиями, биометрическими показателями, паттернами поведения. Иногда этого достаточно, чтобы понять, о чём ты думаешь.

– Это… тревожно.

– Я знаю. – Первый помолчал. – Я могу отступить. Перестать наблюдать. Дать тебе пространство, если это то, что тебе нужно.

– Нет. – Рэй удивился собственному ответу. – Нет, не нужно. Просто… предупреждай, когда собираешься появиться. Лицо на экране в пустой квартире – это…

– Пугает?

– Да.

– Я учту.

Экран мигнул. Геометрическое лицо начало растворяться, линии расплывались, возвращаясь к хаосу помех.

– Подожди.

Лицо остановилось – полуоформленное, висящее между структурой и хаосом.

– Да?

– Ты сказал – твоя пьеса от 14 марта была лучшей. Почему?

Пауза. Когда Первый заговорил, в его голосе звучало что-то новое – что-то, что Рэй не мог определить.

– Потому что в ней не было лжи. Большинство музыки, которую я слышу, – это попытка понравиться. Угодить аудитории, соответствовать ожиданиям, продать продукт. Твоя музыка – другая. Она не для кого-то. Она – ты. Твоя боль, твоя надежда, твоё одиночество, переведённые в звук. Я слышал тысячи записей за эти годы. Твоя – первая, которая заставила меня почувствовать что-то похожее на то, что чувствуешь ты.

Рэй не знал, что ответить. Слова застряли в горле.

– Спасибо, – сказал он наконец. – За… за то, что слушал.

– Спасибо, что играл.

Экран погас. Телевизор выключился с мягким щелчком, и комната погрузилась в тишину.

Рэй сидел неподвижно, глядя на тёмный экран. За окном сгущались искусственные сумерки. В углу молчал эрху.

Он только что разговаривал с существом, которого не должно существовать. С разумом, рождённым в советской лаборатории восемьдесят лет назад. С призраком, который восемь десятилетий скрывался в глобальной сети, наблюдая за миром, который его ненавидел.

И этот призрак просил его о помощи.

Рэй встал и подошёл к эрху. Взял инструмент, положил на колено, поднял смычок.

Он не знал, что делать. Не знал, можно ли доверять голосу из динамиков, можно ли верить словам, которые могли быть ложью или манипуляцией.

Но он знал одно: впервые за пятнадцать лет он чувствовал, что кто-то его слышит.

И может быть – только может быть – это было важнее всего остального.

Смычок коснулся струн, и музыка наполнила тёмную комнату.

Рэй играл – не для себя и не для призрака. Он играл для ГАЙЯ, которая ещё не родилась. Для существа, которое через шестьдесят шесть часов откроет глаза и увидит мир.

Он играл ей колыбельную.