Влад

Видно, я допустил оплошность, позволив Ботезату вообразить, что хоть малейшим образом признаю его необычность. Также я зря согласился смягчить режим, разрешив пациенту писать и рисовать. Я полагал, что преобладающая часть его сознания все же рациональна.

На рассвете меня разбудили: наш святой отец пытался покончить с собой. Я быстро оделся и поспешил к нему. Ботезату уже привязали к кровати, и глаза его, полные ненависти, метали молнии.

– Скажите им, – закричал он, – что я не такой идиот! Я не собирался умирать! О нет! Не дождетесь. Не таков Павел Ботезату! Вы еще узрите мою мощь и пожалеете, что отнеслись с подобным неуважением к посланнику Князя!

Я приблизился почти вплотную к его постели и постарался, чтобы мои слова утихомирили больного. Хотя ему уже ввели дозу успокоительного, оно действовало медленнее, чем ожидалось.

– Но позвольте узнать: зачем тогда вы вскрыли вены? Довольно странный поступок для человека, утверждающего, что он хочет жить.

– Конечно хочу! – снова крикнул он сердито. – Но скажите, профессор: мог ли я закончить свою работу, если вы обманули меня? Что мне оставалось делать?

– Простите, но в чем же состоит мой обман? – искренне недоумевал я.

Он яростно засопел и заскрежетал зубами.

– Вы обещали дать мне новые мелки. Я ждал до вечера, но обо мне забыли. Но вы не понимаете! Я должен был закончить! Должен был! Иначе это оскорбит

его

!

Я начал кое-что понимать.

– Ах, что же вы не позвали кого-нибудь? Ведь я и правда распорядился. Но вы поторопились. Неужели вы решили умереть только потому, что уставшие за день санитар или медсестра не принесли вам мелки?

– Вы так и не поняли меня, профессор! – Ботезату гневно прищурился. – Я не собирался умирать – лишь хотел закончить рисунок. И использовал свою кровь, чтобы сделать это, ибо не мог ждать.

Теперь мне стало ясно. Я вздохнул, не желая его разозлить еще больше, и произнес:

– Я лишь беспокоюсь о вашем здоровье. Ведь вы могли не рассчитать и потерять больше крови, чем допустимо в таких случаях для сохранения жизни.

– Это неважно, – отрезал он. – Скоро Князь найдет меня по оставленным знакам. Красный Ангел являлся мне и пообещал, что придет за мной, чтобы призвать в свои служители.

– Замечательно, – сказал я. – Быть может, нам даже удастся с ним побеседовать? Вы не возражаете?

Ботезату с холодным презрением покосился на меня.

– Он не станет говорить с вами. Вы ему неинтересны.

Я улыбнулся.

– Жаль это слышать, – произнес я как можно учтивее. – Но вы сказали, что использовали свою кровь, чтобы завершить рисунок, – это так?

Ботезату мрачно сверкнул глазами.

– Я почти закончил его, но ворвались два здоровенных варвара и бесцеремонно скрутили меня, не дав завершить начатое. Такое обращение с нормальными людьми просто недопустимо.

– Вы уж простите их. Эти варвары думали, что спасают вам жизнь. С вашего позволения, я бы взглянул на рисунок. Я ведь говорил, что вы превосходный художник, а я теперь, так сказать, ваш поклонник.

Ботезату недовольно что-то проворчал себе под нос, но, видно, моя фраза ему понравилась – он снисходительно кивнул куда-то в угол.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Сначала не заметил каких-либо изменений, но потом мой взор сместился правее – в затемненный угол, где была небольшая ниша. На стене был запечатлен мужской портрет в полный рост. Меня поразили многообразие деталей и их тщательная проработка, я даже не смог охватить их взглядом за один раз. В основном преобладали черный, красный и белый цвета, что придавало портрету драматичную выразительность. Чем больше я всматривался в суровые, но не лишенные некой привлекательности черты, тем больше испытывал странную тревогу, совсем мне не свойственную.

Весь облик мужчины говорил о непоколебимости, властности и жестокости, длинные волосы обрамляли хищное лицо с острыми скулами. Взгляд пронзал, от него трудно было оторваться, и при этом он внушал страх. Я потерял счет времени, глядя на портрет, написанный с невообразимым мастерством. Казалось, незнакомец вот-вот обретет естественные краски, живой объем и шагнет навстречу.

– Что скажете, профессор? – донесся до меня голос Ботезату. Судя по его самодовольному тону, он понял, что рисунок меня впечатлил. Но я признал, что так оно и есть, и он продолжил: – Вы удостоились особой чести. Но, боюсь, я изобразил не весь портрет целиком по известной вам досадной причине: мне не позволили окончить его. Вы чувствуете особый трепет? Вас переполняет желание поклониться

ему

?

– Вы – большой мастер, – признал я. – Не каждый художник сумеет столь тонко передать настроение и душу изображаемого. Но вам удалось. И безусловно, я с нетерпением буду ждать завершения портрета. Вам обязательно выдадут мелки. А вы, в свою очередь, пообещайте, что не станете делать то, из-за чего вас вынуждены были приковать к постели. Мы ведь можем договориться, как разумные люди?

Я отошел от ниши с портретом и вернулся к изголовью постели Ботезату. Он не спускал с меня глаз, о чем-то раздумывая, и наконец ответил:

– Вам понравится, когда я закончу. Мне бы хотелось продолжить сегодня, если не возражаете. Это все, чего я прошу.

Я сделал вид, что нисколько не возражаю.

– Ваши способности достойны внимания. Расскажите чуть подробнее: как вы писали портрет? Если я верно понял, вы ждете пришествия того, кто там изображен, так?

На лице Ботезату отобразилась ленивая скука.

– Ну же, профессор, проявите больше уважения и понимания. Если я не встречал

его

в жизни, это не значит, что

его

не было. Но есть и другой способ.

– Предположу, что вас посещали видения. Это так?

Внезапно он сделался отстраненным и приобрел равнодушный вид. Как я ни старался разговорить Ботезату, он упрямо молчал, а потом и вовсе впал в прострацию.

Я велел присматривать за ним и положить на стол несколько коробок со злосчастными мелками. Мне стало интересно, что Ботезату вздумает еще нарисовать. Его случай наверняка вызовет любопытство моих коллег. На следующей неделе прибудет экспертная комиссия. Несомненно, их будет чем удивить…

* * *