Влад

Он строго оглядел хмурые лица, осознавая, что крестьяне вовсе не намерены следовать его указаниям. Главное, что они должны были это услышать!

Моэску их предупредил в очередной раз, вовсе не желая сажать кого-то в тюрьму из-за нелепых верований, но, если подобное повторится, будет вынужден это сделать! Потому что сам свято чтит закон и намерен ему следовать.

Как же они раздражали его!

Пристав вошел обратно в дом, пройдя мимо двух солдат, стоявших на карауле, и хлопнул дверью.

– Темные, безграмотные неучи… – процедил он, переведя дыхание.

Именно такие случаи и должны сподвигнуть правительство ускорить проведение социальной и образовательной реформы. Быть может, тогда удастся искоренить в умах людей столь явное тяготение к суевериям. Одно дело – читать сказки и чтить традиции. Пристав вполне допускал определенное влияние фольклора и легенд на литературу, театр. Но, черт возьми, театр – это притворство! А тут – самая что ни на есть настоящая жизнь.

Он нервно походил туда-сюда по комнате, а потом уселся за стол, извлек из шкафчика и положил перед собой пачку бумаги, придвинул чернильницу и обмакнул туда перо. В Бухаресте ждали очередной отчет и просили пристава проявлять строгость при необходимости, и он сделает все, чтобы оправдать доверие. Кто знает, быть может, его даже наградят за усердие.

Моэску вспомнил свой последний разговор с тем приятным молодым господином, что жил в поместье на холме, и ожидал, что тот окажет ему необходимую поддержку при необходимости. Петру пришлось так же столкнуться с проявлением глупых суеверий при строительстве домовой церкви.

Ну вот, пожалуйста! Казалось бы – вполне богоугодное дело! Но эти темные дураки и там нашли причину, чтобы устроить панику. Подумать только: образованный и столь благородный человек был вынужден пойти на уступки этим неблагодарным людям! А ведь он обеспечил их хорошей работой, щедро оплачивая труд! Но и тогда они нашли причину, отказываясь работать!

Пристав слышал, что на невесту господина Синешти напали в лесу, и выражал искреннее сочувствие и негодование. Напасть на беззащитную девушку! Натравить на нее зверей! Верх подлости!

Моэску после этого укрепился в убеждении, что за этим всем стоит вполне обычный, но очень хитрый и коварный замысел. Вероятно, тот, кто затеял нападение, желал заставить господина Петру изменить своим взглядам, настроить против закона. Но, к счастью, он оказался выше подобного и не пожелал играть по правилам преступника, кем бы тот ни был.

Ах, ну что за таинственный подлец! Пристав даже заскрежетал зубами. Попадись ему этот мерзавец – тогда все будет сделано, чтобы негодяя судили по закону. Уж тогда надо будет постараться, чтобы история эта получила как можно более широкую огласку! И когда вскроется преступный заговор, Моэску заставит всех этих неучей отступить от своих взглядов, которые провоцируют хаос в человеческих умах.

Раздражение внутри все больше нарастало.

Чтобы немного успокоиться, пристав принялся пересматривать новые бумаги, предоставленные ему для проведения расследования. Многое из того, что обнаружил он сам и что было найдено по его поручению, противоречило собственным убеждениям Моэску, но он должен был тщательно изучить все, чтобы составить общую картину. Среди исписанных бумаг и церковных книг были записи, особо заинтересовавшие его. Хотя они не совсем имели отношение к происходящему, но могли помочь прояснить некоторые детали в дальнейшем.

Перед приставом лежали копии, которые предоставили в психиатрической лечебнице, располагавшейся где-то близ деревни Арефу, хотя сначала профессор Ион Ковач категорически не желал идти на уступки и раскрывать врачебную тайну, пока его не заверили, что дело, возможно, касается государственной безопасности. И более того, чтобы как-то воздействовать на него, намекнули, что если профессор заупрямится, то в следующем году бюджет содержания лечебницы может быть урезан.

Ковач сперва негодовал, но уступил, впрочем пытаясь до последнего настаивать на своих условиях. С поручителя даже взяли расписку о неразглашении и настоятельно потребовали соблюсти все правила сохранения тайны болезни пациента, а если полученные сведения не смогут никак помочь следствию – уничтожить все копии документов.

Доступ к истории болезни еще облегчался тем, что у пациента не было родственников или друзей, имевших связи, кого-то, кто мог бы за него вступиться.

– Безусловно, пока мы не можем с достоверностью судить, насколько нам будет полезна эта информация и действительно ли существует угроза для государства, – сказал вслух, посмеиваясь, Моэску, разглядывая документы и обращаясь к невидимому собеседнику. – Но пока есть основания так полагать. Лучше проверить и жить дальше со спокойной совестью, чем упустить момент и потом быть разжалованным в рядовые чиновники и сосланным куда-нибудь в провинцию. Так что, любезный доктор, для общего блага будем надеяться, что мои опасения напрасны.

История болезни, заинтересовавшая поручителя, а затем и самого Моэску, касалась одного священника, в чьем распоряжении когда-то был церковный приход в деревне Пьетрари. В копиях, кроме самой истории болезни, нашлось судебное постановление и решение епархии об отстранении от служения за нарушение законов церкви и вероотступничество.

– Хм, – произнес Моэску задумчиво. – Еще один священник. Что ж, посмотрим.

Копии заметок доктора медицинских наук, профессора Иона Ковача

Г-н Павел Ботезату

[15]

[Ботезату – румынская фамилия, означающая «креститель».]

(прим.: какая печальная ирония!),

36 лет, священник

(лишен сана, но настаивает на обращении «отец Павел»)

, уроженец местечка Л. До принудительного лечения в больнице имел приход в деревне Пьетрари, где довольно долго проповедовал.

Поступил в крайне тяжелом состоянии по решению местного суда. Обвинялся в злоупотреблении возложенных на него полномочий, организации религиозной секты, доктрина которой состояла в попирательстве православной церкви и поклонении сатане. Свою вину всячески отрицал.

По характеру – яркий холерик, легко возбудим. Несмотря на довольно субтильную внешность пациента, в состоянии припадка с ним не могли справиться три крепких санитара. Одержим идеей «великого человека», призванного ради «великой цели», о которой, как Ботезату сам выразился, ему поведал «голос».