Страница 36 из 96
Дивизия переправилась через мост на следующее утро. Прошла артиллерия, прошли обозы, прошли два полка, и всё это — по деревянному настилу на сваях, под которым так и висели немецкие ящики, потому что снять их у Льва руки дошли только к полудню.
Востриков приехал днём, посмотрел, послушал доклад и сказал, что представит роту к наградам.
— И вот ещё что, — он застегнул планшет. — Вашу вакансию комвзвода я закрою через неделю. Пришлют из резерва.
— Понял.
— Сидорин.
— Слушаю.
— Вы его сюда шесть недель тащили.
— Тащил.
Востриков помолчал.
— Я к тому, что если вы сейчас начнёте писать рапорты на остальных с утроенной силой, я их подпишу. Но подумайте, зачем вы это делаете.
— Я подумаю, товарищ майор.
Думать я не стал. Я не знаю, остался бы жив Гурьев, если бы не перевелся, и не узнаю никогда. Чувство вины пыталось меня грызть, а я загонял его пинками в самый дальний угол.
Вещи разбирали в полдень, и разбирал их Тюлькин, потому что это его работа. Вещей было мало: вещмешок, бритва, две пары портянок, кисет с табаком, который он менял на сахар, и письмо, начатое и не дописанное. Письмо было матери, в Куйбышевскую область, и заканчивалось оно на середине фразы про то, что кормят хорошо.
— Дописать бы.
— Не дописывай.
— Так там же полстроки.
— Не дописывай, — я забрал у него листок и выдал другой, чистый. — Отправь как есть и приложи от роты.
Тюлькин свернул его и убрал.
— А сахар?
— Что — сахар?
— У него в мешке четыре куска. Наменял.
Я подумал.
— Раздай молодым.
Антона хоронили на левом берегу, у бугра, где во время боя лежал Пшеничный со своей винтовкой. Кроме Гурьева — двое из его взвода и один из бабенковского.
Рота стояла молча, и рота была уже другая, чем в июле: половину этих людей я знал по именам не второй месяц, а меньше.
Я взял горсть.
— Прощай, Антон. Прости, если что не так.
Земля рассыпалась по телам.
Калюжный бросил следом и ничего не сказал. Шабанов бросил. Мятлев бросил и остался стоять. Бабенко бросил и спросил у меня совсем тихо, можно ли ему сказать. Я кивнул.
— Товарищ младший лейтенант, — выговорил Бабенко могиле. — Вы у меня спрашивали, сколько я воюю. Я вам тогда сказал — три месяца. А вы сказали: ничего, это лечится.
Он постоял и отошёл.
Залп дали в двенадцать.
Вечером я сидел на снарядном ящике у санчасти и курил третью подряд. Курить третью подряд — это глупость, и я это знал, но после третьей взял четвёртую.
Калюжный подошёл, посмотрел, сел рядом на землю и достал свой кисет. Минут пять мы молчали.
— Васько.
— М.
— Ты мне вот шо скажи, — он не смотрел на меня, он крутил цигарку. — Антон приходил?
Я затянулся. Вопрос был не праздный, и он его задавал не из любопытства, и мы оба это знали. Он был единственный человек на всём фронте, кому я про это сказал, и он с тех пор ждал, и я про это тоже знал.
— Нет.
— Точно?
— Точно. Никто не приходит. С апреля никто.
Калюжный лизнул бумагу и заклеил цигарку.
— Ну и добре.
— Не добре, Петь.
Он повернулся.
— Понимаешь, — я смотрел на угол санчасти, где висел рукомойник. — Я всё думаю. Батраз не пришёл. Курочкин не пришёл, Демидов, Гальцев — никто. И Антон не придёт, я уже знаю.
— Так это ж хорошо.
— Так я и не спорю, что хорошо, — я потушил окурок о ящик. — Только я вот что решил, Петь. Они не насовсем. Они просто ждут.
— Чого ждут?
— Конца, — я взял пятую и стал разминать. — Думаю — в день Победы придут. Все разом. Соберутся и придут.
Калюжный долго ничего не отвечал. Потом чиркнул спичкой, прикурил и дал прикурить мне.
— Тогда ты, Васько, того. Доживи. Неудобно ж будет, если они придут, а тебя нема.
Тюлькин нашёл нас через полчаса и сообщил, что рота готова к маршу, а Зинаида Павловна велела передать, что если товарищ капитан ещё раз не придёт на перевязку, то она придёт сама и будет делать это при всех.
— Так и сказала?
— Дословно я не передам, товарищ капитан. Там… — замялся. — Неуставные обороты.
Мы пошли к машинам. По дороге Калюжный оглянулся на бугор со свежей могилой, потом на мост, потом на дорогу, по которой с утра ушла дивизия.
— Далеко ещё?
— До чего?
— До конца.
Я прикинул.
— Года полтора.
— Ох ты ж! — чертыхнулся Петро.
И пошёл дальше.