Девушка со спицами

Лена вскрикнула и тут же закрыла рот руками. Она в ужасе смотрела, что будет дальше. Савва, стараясь не обращать внимания на осьминога, который внимательно следил за каждым движением человека, нагнулся и зачерпнул воды.

– Солёная, – сообщил он.

Как ни в чём не бывало он устроился поудобнее на поросшем мхом холмике и погрузился в свои мысли. Откуда тут мог взяться малыш-осьминог? Обычно осьминоги не бросают своих детёнышей одних… «Значит, – думал Платонов, – у этого озера есть выход в море… где-то на глубине, наверное. Но почему он тут? Может быть, и мамаша его где-то здесь прячется?» От этой мысли Платонову стало не по себе, и он решил, что надо бы им со Стекловой убираться отсюда. И в этот самый момент Стеклова схватила его за рукав, привлекая внимание, и протянула руку в направлении берега. Указательный палец Лены дрожал. Савва перехватил её взгляд и увидел…

…Над морской гладью возвышалась небывалых размеров туша – даже отсюда, из низины острова, было видно, что это гигантский спрут.

– Кракен, – сдавленно выговорил Савва.

Лена, не в силах произнести ни слова, лишь вопросительно посмотрела на Платонова.

– Морское чудище. – Платонов перешёл на шёпот. – Та картина на шведской яхте. Ну прямо в точности, как этот… как эта, – сообразил он: это мамаша-осьминог приплыла за ребёночком.

Её пылающе-алые глаза, как две раскалённые печки, зловещим факелом осветили малыша осьминога, чьи синие глазки были теперь едва различимы в краснеющих бликах на темной воде. Кракен пришёл в движение, и не успели ребята сообразить, что происходит, как их окатила волна морской воды – это спрутиха выбросила на берег два щупальца, которые, как две руки, пытались дотянуться до синеглазого отпрыска.

– Ну и уродина, – произнесла Лена.

– Да неужели? – сказал Савва и назидательно добавил: – Не забывай, бодишейминг – это зло.

Лена надеялась, что он не видит, как она покраснела до ушей.

Кракен тем временем пытался захватить малыша осьминога. Безуспешно. Как ни вытягивало морское чудовище свои скользкие лапы, озерцо было недосягаемо.

«Почему она не заберёт его снизу, где-то ведь есть ход?» – думал Савва. Было ясно, что кракен не успокоится, пока не заберёт своё чадо. Потом Савве пришло на ум, что, возможно, глубинный ход был хорош для совсем маленького осьминога, но теперь тот подрос, и незадачливая мать оказалась в безвыходной ситуации. Кажется, Лена тоже подумала о чём-то похожем, потому что сказала:

– Надо помочь осьминогу забрать своего малыша!

«А Стеклова-то не трусиха», – ухмыльнулся Платонов. Вслух же он произнёс деловым тоном:

– Пойдём.

Как вытащить скользкое, извивающееся существо с восемью конечностями, действуя в четыре руки? Это оказалось сложно, но возможно! Сам малыш, похоже, понял, что к нему пришла помощь, и вёл себя довольно смирно. И Платонов, и Лена старались не думать о том, что будет, если кракену не понравится, как они обращаются с его детёнышем…

Всё обошлось. Они аккуратно спустили синеглазого осьминога в воду, и его красноокая мамаша не замедлила обвить его всеми своими восемью руками. В этом была такая нежность, что Савва и Лена даже переглянулись: оказывается, даже морские чудовища умеют проявлять чувства. Кракен выглядел счастливым, и дети немного расслабились. Неожиданно с берега поднялась волна и облила ребят, надо же, во второй раз! И, как и тогда, из воды показались два щупальца, а когда они откатились обратно в воду, на берегу поблёскивали два камня – сине-фиолетовый и красный; синий подкатился к ноге Саввы, а красный подняла Лена.

– Что это? – Лена удивлённо смотрела то на камень, то на море, то на Платонова.

– Я думаю, это благодарность, – усмехнулся Савва.

Можно было ещё долго стоять и выяснять,

что

хотела выразить мамаша-кракен, но ребят стало колотить мелкой дрожью: всё-таки они стояли на ветру, мокрые с головы до ног. Лена судорожно вздохнула, спрятала камень в карман свитера и, ощущая ледяной холод, сказала:

– П-погреться бы…

Савва развернул карту и, взяв направление, кивком позвал Лену идти за ним.

4

Значок «огонь» на карте обозначал небольшую пещеру, где кое-как можно было уместиться вдвоём. Пещера была низкая, но сухая, а самое главное – в середине лежала кучка веток, будто поджидавшая продрогших путников. Озябшие пальцы Платонова крутанули колёсико на зажигалке, и в ответ веточки, дохнув дымом, загорелись.

Лена сердито взглянула на Савву, припомнив, как он заставлял её добывать огонь трением. Но он, улыбнувшись своей особенной улыбкой, разогнал все неприятные воспоминания.

Вблизи огня свитеры стали просыхать: от них поднимался пар. Сидеть возле костра в почти сухой одежде было чудесно. Безо всяких церемоний Платонов и Стеклова придвинулись поближе друг к другу – так было теплее, уютнее… и вообще, оно как-то само так вышло. Говорить не хотелось, обоих клонило в сон.

Лена, прижавшись левым плечом к Савве, думала о том, как, наверное, здорово ходить с отцом под парусом. Если бы у неё был такой отец, то мама бы, конечно, не покупала десятками книжки о том, как сохранить семью. Книжки всё равно не помогли, и этим летом папа сказал, что уходит, что у него другая женщина. Тогда старые пособия были с позором выброшены, а на полках заняла оборону новая хорошо обученная армия книг о сильных женщинах, об их самореализации и самодостаточности, словно литературный конвейер всего мира озаботился тем, как бедной брошенной маме преодолеть личный кризис.

Лена вздохнула: наверняка и эти тома скоро поглотит мусорное ведро. «Надо утешить маму… и сестру, – с сонным убеждением думала Лена, – надо сказать им, как я их люблю… как они меня любят… и как мы все друг друга…» Мысли стали путаться, и мама с сестрой вдруг превратились в осьминогов – мамашу и детёныша, которые радостно махали ей своими щупальцами…

Савва скорее почувствовал, чем увидел, что Лена заснула. Её голова прислонилась к его плечу, он вдыхал какой-то нежный запах её волос и невольно приноровил свои движения к такту её дыхания. Он чувствовал, что приключение подходит к концу, и старался подольше не засыпать, чтобы это волшебство не заканчивалось…

Когда они проснулись, был вечер. В раздевалке стояла та самая притаившаяся тишина, какая бывает только в школе – словно шум голосов поставлен на беззвучный режим; но он, даже выключенный, витает в воздухе, готовый в любой момент стать осязаемым. Потому что школа – это в первую очередь детские голоса.