Саймон говорит

Он рассмеялся, а мне захотелось огреть его «Солипсизмом».

Я присел рядом на краешек кровати.

– Родители отказались от меня сразу после рождения, – посерьезнел глюк. – Я вырос в детдоме, никто меня не усыновил. Лишь после совершеннолетия я узнал, что у меня есть брат-близнец. В метриках ЗАГСа увидел.

Меня будто молнией ударило. Сознание выскребло из моей головы одну из самых неприятных мыслей и бросило в лицо. О том, что был усыновлен, я сам узнал недавно, уже после смерти родителей, когда решал вопросы с наследством.

– Я не вру, – продолжил глюк. Он протянул мне два паспорта. Старых, бумажных. Я открыл первый. Рожица двадцатилетнего меня смотрела из него устало и грустно. Это был мой паспорт с точностью до цифры. Второй документ совпадал с первым только фотографией и датой рождения. – Там, где я сейчас обитаю, эти бумажки под запретом. Но специально для тебя я отыскал.

– Аркадий Александрович Налл, – прочел я имя на первой странице. – Двухтысячного года рождения. Прикольная фамилия.

– Это отсутствие фамилии. Null – так в базе данных было.

– Так, значит, ты Аркадий.

– Это мое мирское имя. Называй меня Восьмой, пожалуйста.

– Договорились. А ты меня называй Семен тогда.

Я извлек из-под кровати

Dr. Koffer

. В нем лежал мой паспорт. И так я сидел с тремя книжечками в руках, смотрел на них, а весь мир медленно кружился вокруг меня, распадаясь. Как никогда прежде я ощущал себя лишь облаком из частиц, на огромной скорости мчащимся сквозь вселенную на огромном геоиде.

– История моя до боли неинтересна, – завел Восьмой. – Тем печальнее, что ужасные события, постигшие меня в твоем городе, стали самыми яркими в моей жизни.

Я сконцентрировался в попытке заставить двойника заткнуться: почему-то мне показалось, что происходящим можно управлять силой воли, как в осознанном сновидении. Вид у меня, должно быть, был глуповатый: я пялился на визитера, выпучив глаза, затаив от натуги дыхание, чувствуя, как на лбу выскочила и пульсирует жилка.

И двойник замолчал. Перелистал «Солипсизм» и громко захлопнул. Я вздрогнул и потерял фокус. Пробормотав: «Ух, забористая штука!» – доппельгангер аккуратно положил книгу на подушку, и из него вновь полилось:

– Никто не просил, но я расскажу. Развлеку, ведь твой досуг в этой обители кутежа и оптимизма вряд ли можно назвать наполненным смысла… – Глюк осклабился. – Не против?

Выслушивать галлюцинацию, которая бает невыдуманные истории, о которых нельзя молчать?

– Ты голос в моей голове, – пожал плечами я. – Не то чтобы желанный. Но выслушать тебя в надежде на терапевтический эффект, мне кажется, будет проще, чем препятствовать. Так что валяй, что уж.

– Ой, – махнул рукой Восьмой, – все мы голоса друг у друга в голове. Каждая мысль – вырванная из контекста в определенный момент твоей жизни чья-то фраза, которую ты прокручиваешь и воспроизводишь по поводу и без. Каждый из нас есть просто какофония чужих голосов.

Двойник взгромоздился на кровать с ногами, сев по-турецки, и продолжил:

– Если честно, тебя я никогда и не искал. И даже не хотел найти. Что я действительно искал – чем заткнуть огромную дыру внутри. Сначала это были всевозможные религиозные течения. Потом – алкоголь. Потом – все вместе. Именно эта комбинация дала мне наполненность на долгие годы. Очень долгие. На последние лет пятнадцать.

– Ты все это время жил в Твери? Мы же там родились?

Может, в родном городе у меня остался какой-то незакрытый гештальт? Вряд ли: приемные родители увезли меня сюда почти сразу. Мне года два было. Но мало ли…

– Нет. Из Твери я уехал, как только меня выпустили из интерната. Был очередной, один из многих, переходный период в жизни страны. Мечи давно перековали на орала, орала перековывали на роботов. На социальную нагрузку в виде сирот денег не хватило: казенная квартира и пособие исчезли в недрах бюрократических аппаратов, чьи шестерни будут помощнее, чем у иного коленвала.

– А где же ты жил? Неужели тут?

– Я скитался по всей России. Вообще-то, в цифровом мире сложно быть бродягой. Но я сдюжил. Спасибо монастырям, приютам, общественным инициативам и сердобольным горожанам. Ни разу в жизни я не работал, но всегда был навеселе и бил челом перед богами – каждый раз перед разными. Для бомжа я был слишком авантюрен и амбициозен, для работы – себялюбив и ленив отчасти. Посему и любил религию. Она привлекла меня тем, что везде кормят, поят и, главное, слушают. Я так сросся с паломничеством, что в какой-то момент всерьез начал искать Бога. И занимался этим полжизни. Лишь недавно узнал, что Бог – внутри меня.

– Внутри меня…

– Что?

– Ну типа ты же внутри меня? А внутри тебя – Бог. По принципу транзитивности Бог внутри меня тоже.

– Во ты умный… Может, поэтому я тебя никогда не искал? – Двойник рассмеялся. – Шучу. Шучу! В детдоме привили важную мысль, что семьи нет, а свой своему – поневоле брат. Аз есмь один во вселенной! И в этом есть что-то подобное Богу – быть одиноким. И потом… Ну что я тебе сказал бы при встрече?

– Ты бы сказал: «Здравствуй, брат, у меня есть история, которую никто не просил рассказывать, но я все равно расскажу», не?

– Ох ты языкастый! Ставлю, что тебя дюже лупили сверстники. – Двойник хлопнул по колену. – Не стесняйся, меня тоже лупили все кому не лень…

– Так и почему ты вдруг решил меня найти, раз не собирался? – Мне стало искренне интересно: если разобраться с причиной, почему тульпы появляются, и проработать это с Маргулис, они исчезнут?

– Дьявол приказал мне. Заставил меня. Соблазнил.

– Даже так?

– Он поджидает нас везде, ловит момент. Я был в твоем городе проездом – на тот момент я не подозревал, что ты здесь живешь. Просто ехал на фестиваль мормонов в Липецк. Там в местной общине можно предаться свальному греху, а еще планировалось разговление после поста.

– Ты омерзителен.

– Весь мир омерзителен, брат. Только секс, выпивка и деньги имеют хоть какое-то значение. Денег, кстати, у меня никогда не водилось. Мирское, ничтожное… И вот конец июля. Полдень. Жара. Проклятый робот-водонос никак не реагирует на увещевания. И тогда – мне стыдно за это до сих пор – я что есть силы пинаю несчастную железку. Очень сильно ушибаю мизинчик. Бездуховный робот выстреливает в лицо полторашкой. Падаю на силовую линию маглева, и – тьма. Иногда мне кажется, что в тот момент я умер и нынешнее мне чудится.