Саймон говорит

– На нашем с тобой месте. Оно, как «Частица-0», одинаково для всех Сеткиных во всех вселенных. Там, куда я приходил каждый полдень, хоть и знал, что ты в Выгорайко.

– На могилу родителей? – догадался я.

– К шахматной доске в сквере Таля.

В сквере была установлена большая каменная доска с позицией Михаила Таля в матче с Карповым, в которой он пожертвовал две ладьи. Здесь было первое свидание с Жанной. Тут всегда было мало людей, поэтому я часто приходил сюда. Любил вставать на одну из клеток и воображать себя королем.

– Ну ладно, – сказал я, мысленно переставляя фигурки на той доске. – А шесть трупов в огороде Галкина? Как я могу вам доверять, зная, что вы сделали с другими Сеткиными? Зачем вы убили их?

Саймон шумно вздохнул.

– Мне всегда было важно возвращаться в свою вселенную, – медленно и тихо произнес он, потерев переносицу. – Не в эквивалентную с допустимой погрешностью. Не в альтернативную. А в свою. На квантовую Родину, слышишь.

– Что весьма странно. Если, ну предположим, у вас действительно был бы этот… как его… поисковик параллельных вселенных.

– ППВ. И?

– Почему бы вам тогда просто не найти вселенную, в которой Сеткин живет жизнью мечты, и не остаться в ней навсегда? Что вы тут-то забыли?

– А что? По-моему, наш братишка Сэмми – тот еще жирный клоп. Вполне кучеряво живет. Жил.

Я покачал головой. Айсберг, что таился под блестящей на солнце снежной шапкой сэмовских денег, признания и семейных ценностей, был, как я убедился из дневников, свит из выдернутых наживую жил несчастного.

– А вообще, я не видел ни одной вселенной, где бы Сеткиным улыбалась удача, – продолжил Саймон. – Знаешь, Сёма, бабка моя… ну и твоя, получается, цыганкой была. Мне кажется, мы прокляты. Не находишь? Да если бы и существовало измерение, где мы как сыр в масле, я все равно не смог бы туда попасть. «Частица-0» не способна передавать всю квантовую информацию, поэтому публикуется только разница между двумя дампами. И тамошний Сеткин был бы настолько другим, что «Частица-0» просто не протащила бы сквозь себя такой объем изменений.

– Как будто наша личность определяет вселенную, в которой мы живем, – сказал я и вспомнил «Солипсизм».

– Похожи вселенные – похожи и Сеткины, – развел руками Саймон. – А чем больше похожи Сеткины, тем меньше в них отличий на квантовом уровне. Меньше отличий – меньше информации. Меньше информации – больше вероятность успешного обмена ею между вселенными. Это наука, братишка.

– И все же странно: откуда у вас такая привязанность к одному конкретному набору квантовой информации?

– Это личное, – буркнул лысый. – То, что даже двойнику не доверишь.

– А-а-а, – догадался я. – Шерше ля фам. Всегда дело в этом.

Саймон полиловел: в синеватом свете лаборатории красный имел такой оттенок.

– Не лезь в душу, – отсек клон. – Давай лучше телепортируй нас.

– И не подумаю. Вы так и не объяснили происхождение шести тел.

Лысый угрожающе подошел близко-близко.

– Как я и говорил, мне важно было каждый раз возвращаться в родную вселенную, – заговорил он, глядя в глаза и обдавая зловонным дыханием. – Вот только что получается: я во вселенной другого Саймона буду что-то делать, он будет что-то делать тут – квантовая информация и разбежалась. Пространства рассинхронизируются: я никак не могу гарантировать, что, когда намылюсь обратно, двойник в тот же момент побежит проводить эксперимент по возвращению. Вот я и разместил в «Черной Королеве» сюрприз – когда кто-то воссоздается в саркофаге в первый раз, его убивает током.

– Какой ужас! – Мое дыхание сперло.

– Это безболезненно, не переживай. Отнестись к этому как ученый.

– Не сходится! – воскликнул я и потер глаза. Это была спасительная мысль для моего рассудка: нет никаких вселенных! Она согрела, как глоток горячего супа после улицы. – Вселенные все равно остаются рассинхронизированы. Что меняется?

– Меняется состояние моего пространственно-временного двойника. – Саймон постучал пальцем по лысине. – Оно теперь предопределено. Он мертв.

– И что? Вы же по-прежнему ничего не гарантируете, то есть… ну даже если в вашем пространстве саркофаг по заданному расписанию будет автоматически инициировать обратный обмен квантовой информацией с пространством двойника. Тогда вы легко поймаете нужный момент, чтобы сделать то же самое. Но ведь все равно не получится! Тут – труп, там – вы живой. Система неравновесна, как ни крути.

– Я знал, что ты не выкупишь, – нахмурился лысый. – Две вселенных асимметричны, ты прав. Но кто мешает взять четыре? Когда я хочу назад, то ищу в ППВ точно такого же Саймона: который переместился, убив двойника в своем пространстве, и прямо сейчас хочет вернуться. И вот мы одновременно залазим в саркофаги. И получается четыре пространства, которые попарно равновесны. В двух – я и другой Саймон. Еще в двух – «мой» жмурик и жмурик другого Саймона. «Частица» аннигилирует всех, обменивается данными, биопринтеры воссоздают биосистемы. И снова получаются две попарно равновесные вселенные: в двух – живой Саймон и мертвый Саймон одновременно, а на сдачу – два покинутых пространства, в которых Сеткиных нет вообще.

Лысый проговорил скороговоркой, со свистом выдохнул и утер рукавом лоб. Я чувствовал, что логика где-то хромает, а вся эта перетасовка Сеткиных не честнее наперстков.

– Откуда тогда… – пробормотал я.

– Я не знаю, откуда во вселенной Сэма вышло шесть трупов, – перебил Саймон. – Так не должно быть. Наверное, сбой. Не разбирался. Да и похер, если честно. Сеткины, которые в земле, – просто погрешность эксперимента. И вообще, если по моей вине – которую ни один прокурор не докажет, кстати, – квантового близнеца не стало, то что получается? Он же квантовый я? Верно. А раз так, то это максимум суицид. Справедливо, Сём?

– Нет! Это вы их убили! Настоящее серийное убийство. Не путайте понятия!

– Ты за понятия будешь мне затирать? Тогда держи научный факт: если на даче шесть мертвых Сеткиных, то есть и шесть живых. И раз ты, Сёма, живой, значит, ты тоже делал эксперименты с перемещением во времени, в которых убивал своего близнеца током. Я-то хоть имею совесть признать это. Ты же ломаешь комедию, прикинувшись ветошью в фальшивых очочках и бороденке.

Я проскрипел от гнева и выпучил глаза.