Саймон говорит

– Мне искренне жаль, что знакомимся с тобой при таких обстоятельствах. – Сэм покрутил пальцем у виска и сочувственно нахмурился. Глаза его стали влажными.

– Вообще-то, мы знакомы, – выдавил я. – Шапочно.

Имел честь видеть вас, когда вы трахали мою жену.

– Значит, ты все-таки заметил меня тогда, у ларька с шаурмой на площади Павла Дурова? Я ведь наблюдал за тобой. Долгое время. Кто знает, наберись я смелости раньше с тобой поговорить, может, ты и не взял бы грех на душу. Прости меня, пожалуйста.

Он сделал пару шагов в мою сторону и раскинул руки, чтобы заключить в объятия. Но я отстранился.

– Вокруг одно большое ток-шоу, а мы в нем ведущие, – сказал Сэм. – Люди только и говорят о себе да о себе. Нам остается только поддакивать: «Ага-ага, точно». Говорить: «Ты все правильно сделал». Говорить: «Они все уроды, ты – молодец». А нас? Кто нас выслушает? Безразличие. Безразличие других есть игрушка дьявола. Через застрявшие в нас слова он искушает.

Двойник моргнул и запустил две мокрые дорожки по щекам.

Какой ты чувствительный мальчик, Сэмми.

– Тебе, наверное, так одиноко тут? – спросил он.

– Я заполняю пространство вокруг собственной жизнью. Кому одиночество, но как по мне – свобода.

– Вот это ты молодец! Ну молодец! – Сэм похлопал меня по плечу. Пошлепал, точнее, потому что плечо было голым и еще не высохло. – Рад, что ты с миром в душе принимаешь свое заточение здесь. Но в любом случае знай: теперь у тебя есть я!

– Вообще-то, именно потому, что у меня есть ты, меня в Выгорайко-то и определили.

– А вот это неправда. Неправда. Заточили тебя за убийство рабы Божьей Сеткиной. – Губы Сэма задрожали. – Эх, горе мне, горе. Эх, не уберег…

– Так, ну все! – прервал я этот плач Ярославны. – Кажется, я догадываюсь, как ты здесь оказался.

– Тут секрета нет. Я просто представился твоим адвокатом. И Игорь Евгеньевич…

– Какой еще Игорь Евгеньевич? – Моему мозгу от обилия информации становилось тесно в голове, и он пытался проломиться через виски ноющей болью.

– Заместитель главного врача тут. Неужели не знаешь? Сидит внизу, на вахте. Седоватый, в очках. Ну, с газетой.

За полторы недели я не то что не узнал имени врача, сторожащего кабинет Маргулис, но даже не увидел лица. Он сидел сутками напролет, закинув ноги на стол, и читал газету. Если бы заголовки статей не менялись каждый день, я подумал бы, что это памятник.

– В общем, Игорь Евгеньевич любезно проводил меня в твою палат… квартиру. Квартиру, вот.

– Я не об этом. Ты здесь потому, что я начинаю чувствовать вину за смерть Жанны. Но принять не могу. Поэтому мое сознание явило тебя. Ты как бы эгрегор моего чувства вины!

Двойник погладил меня по голове.

– А ты совсем блаженный, да? – пробормотал он.

Двойник был навязчив, как цыганка: говорил быстро, пристально смотрел в глаза, прикасался. Это работало: от поглаживания по голове мой гнев вдруг как-то поутих.

– Зачем ты пришел? – спросил я.

А поговорю с ним! Возможно, он прав: с кем мне еще поговорить, как не с собой? Но сегодня же попрошу Маргулис удвоить дозу. А то в следующий раз вместо доппельгангера придет чупакабра, и я вообще рехнусь. Бывает некуда поехать в отпуск, но куда поехать крышей – всегда найдется, какие бы там белочки в голове ни бегали.

Он снова сел на кровать и жестом показал на местечко рядом.

– Присаживайся, Сэм, – сказал он.

– В смысле – «Сэм»?! – воскликнул я. – Почему ты меня так называешь?

– Эм-м-м… Разве ты себя не так называешь?

– Нет! Я Семен!

– Подожди, я читал твои дневники. Ты писал, что

Semen

– это «сперма» по-английски. И тебя как-то засмеяли британские коллеги по квантовым вычислениям. С тех пор ты подписываешься

Sam

и в мирской жизни тоже так себя величаешь. Верно?

– Откуда у тебя мои дневники… так! Ты тогда кто?

– Прости, пожалуйста, где моя вежливость. – Двойник протянул мне руку. – Я отец Восьмой. В миру Аркадий. Твой брат.

Руку ему я пожимать не стал. Общаться с глюками еще туда-сюда, но ручкаться – уже клиника.

– Отец? Брат? Восьмой Аркадий, ты меня запутал!

– Да брат я, – сказал он. – Просто брат.

– Брат во Христе или что? – съерничал я.

– Вовсе нет! Обычный, биологический. Близнец, родной, однояйцевый.

– Родной однояйцевый близнец, – повторил я. – Как Зита и Гита?

– Пожалуй. Да ты присаживайся, расскажу все по порядку. Я понимаю, что это все неожиданно. Вряд ли тебе доводилось сталкиваться с собственным близнецом.

Он рассмеялся, а мне захотелось огреть его «Солипсизмом».

Я присел рядом на краешек кровати.

– Родители отказались от меня сразу после рождения, – посерьезнел глюк. – Я вырос в детдоме, никто меня не усыновил. Лишь после совершеннолетия я узнал, что у меня есть брат-близнец. В метриках ЗАГСа увидел.

Меня будто молнией ударило. Сознание выскребло из моей головы одну из самых неприятных мыслей и бросило в лицо. О том, что был усыновлен, я сам узнал недавно, уже после смерти родителей, когда решал вопросы с наследством.

– Я не вру, – продолжил глюк. Он протянул мне два паспорта. Старых, бумажных. Я открыл первый. Рожица двадцатилетнего меня смотрела из него устало и грустно. Это был мой паспорт с точностью до цифры. Второй документ совпадал с первым только фотографией и датой рождения. – Там, где я сейчас обитаю, эти бумажки под запретом. Но специально для тебя я отыскал.

– Аркадий Александрович Налл, – прочел я имя на первой странице. – Двухтысячного года рождения. Прикольная фамилия.

– Это отсутствие фамилии. Null – так в базе данных было.

– Так, значит, ты Аркадий.

– Это мое мирское имя. Называй меня Восьмой, пожалуйста.

– Договорились. А ты меня называй Семен тогда.

Я извлек из-под кровати

Dr. Koffer

. В нем лежал мой паспорт. И так я сидел с тремя книжечками в руках, смотрел на них, а весь мир медленно кружился вокруг меня, распадаясь. Как никогда прежде я ощущал себя лишь облаком из частиц, на огромной скорости мчащимся сквозь вселенную на огромном геоиде.

– История моя до боли неинтересна, – завел Восьмой. – Тем печальнее, что ужасные события, постигшие меня в твоем городе, стали самыми яркими в моей жизни.