Саймон говорит

Как под гипнозом я брал с полок книгу за книгой, открывал, читал пару предложений и аккуратно ставил обратно.

Чапек, Чейз, Чехов…

Кожа под костюмом неимоверно чесалась, в глазах рябило, я то и дело шмыгал носом. В животе разливалась приторная теплота. Странная смесь стыда, досады и неловкости отдавалась тяжестью под ложечкой, кислой сладостью на нёбе.

Я всегда крестился, когда проходил мимо церкви, но Библию впервые подержал в руках в подъезде Демида, когда она прилетела мне в голову. Я прочел Шаламова, и мне понравилось. Пару месяцев назад осилил тонкую книгу про стендап – или этого не было? Больше за последние годы я ничего не читал. Ни Карла Маркса, ни Маркса Галкина. Хотя последний давал мне каждую свою рукопись. Выждав время, я хвалил ее, так ни разу и не открыв.

Меня обошла вся русская и зарубежная классика, оставшись в голове лишь школьным списком литературы. Современники? Мимо. Умные нехудожественные книжки – за ними. Даже по физике после университета я штудировал только статьи.

И вот сейчас на меня с укоризной смотрели блеклые корешки бумажной продукции, нависая с полок грузной грозной массой. Все эти знакомые откуда-то названия потоком хлынули в мою душу. Каждое кричало о пропавшем времени и моей беспросветной неотесанности.

Я начал задыхаться, сердце колотилось. По лбу тек холодный пот, смачивал брови и застилал глаза. Даже теквирный капюшон не спасал. Трясущимися руками, повинуясь непонятному порыву, я схватил какую-то толстую книгу без опознавательных знаков. Это не помогло. В горле будто застрял ком глины. Я закашлялся, стиснув черный переплет черными перчатками так, что боль пронзила пальцы.

И ринулся вон из библиотеки, прихватив целлюлозный кирпич с собой.

Метров через двести я задохнулся и упал без сил, выронив книгу на асфальт. Я озвучивал каждый вдох утробным воем.

Чертова пустота. Я вдруг осознал ее природу.

Пустота есть вакуум. А вакуум втягивает внутрь себя. Так низкое давление внутри и обычное снаружи пытаются уравновесить друг друга. Вот почему пустой внутри человек всегда пытается кого-то поддеть или обесценить: он компенсирует свою пустоту наполненностью других, пытаясь вобрать в себя эмоции, осмысленность, жизнь.

В библиотеке мой внутренний вакуум, как Шанг Цунг

[14]

[Шанг Цунг – персонаж вселенной Mortal Kombat, могущественный колдун, поглощающий души противников.]

, попытался всосать в себя все кладбище информации, осевшей типографскими красками на бумажных поверхностях. Поглотить все это корпение над тетрадями, блокнотами, скрип ручек по бумаге, клацанье по кнопкам ноутбуков, стук печатных машинок – чтобы перекричать ими тишину. Поместить в мозг мегабайты информации про разных персонажей, лишь бы вымарать из реальной жизни главного протагониста – меня.

Я заставил себя встать, поднять книгу. Глубокий вдох прохлады вернул мне самообладание, и я побежал. Точнее, начал передвигать непослушные забившиеся ноги вперед. На дисплее светилось три километра, когда я добрел до реки и повернул направо, в сторону дома, замыкая квадрат своего маршрута.

Прошел километр вдоль берега за двенадцать минут и почти успокоился. Дышать стало как-то легче, согрелся.

По приходе сразу завернул в столовку. Борщ, пельмени, пирожок и одиночество. Успокоился еще чуть. Жить стало лучше, почти сносно.

Когда я переступил порог квартирки, на меня напала страшная лень – мой домашний питомец. Не снимая костюма и «Портянок», я рухнул на кровать кверху пузом и открыл свою добычу.

«Солипсизм».

Ни автора, ни года выпуска, ни издательства, ни аннотации – ничего. Только название могильным жирным шрифтом. А следом, без введения, тысяча с лишним пожелтевших страниц текста без иллюстраций и схем.

Скука. Но забить голову пойдет.

Спустя минут двадцать неспешного чтения талмуд упал из рук мне на лицо. Все книжки в моей вселенной дерутся.

Нещадно морил сон. Чтение мне не нравилось. Точнее, я ничего не понимал. Настолько, что немного зауважал гуманитариев.

Солипсизм оказался страннее, чем квантовая механика.

Начиналась книга с того, что мы, оказывается, ничего не знаем по-настоящему о других людях. Не понимаем их мысли, чувства, эмоции. Мы знаем только свои мысли, чувства, эмоции – а значит, лишь по аналогии с собственным опытом делаем выводы о чужих. Потому что нет другого достоверного источника данных.

Что ж, это сомнений не вызвало.

Дальше шли отдаленно знакомые тезисы. «Мыслю, следовательно существую» и «сознание определяет бытие». Заканчивалось все неожиданным выводом: никакой объективной реальности нет. Все, что я чувствую, – иллюзия. Все вокруг – плод сознания, проекция разума. И воспоминания могут быть игрой воображения.

А на самом деле я один во вселенной.

Это так отозвалось во мне, что я аж вспотел. Мне ли не знать про трюки разума! Да я здесь только и делаю, что заставляю себя свыкнуться с мыслью: в мире только один-единственный Семен Сеткин, а двойники просто мерещатся! А если использовать математическую индукцию и решить, что я вообще один-единственный человек?

Было в этой чуши что-то одновременно рациональное и иррациональное. Такая идеология кота Шрёдингера. Ведь если даже хитрые электроны в эксперименте с двумя щелями ведут себя то как волны, то как частицы, в зависимости от того, смотрит кто-то на них или нет, почему тогда и целому миру не быть абсолютно субъективным?

В висках заломило от

постижения

философии. Книга свалилась на пол. Я застонал.

Неужели и впрямь вне нашего сознания нет никакой объективной реальности? По книге даже пространство и время были только частью моего внутреннего ментального опыта. Эй! А что я тогда изучаю всю свою жизнь? Хотя… ведь недавно же из-за таяния льда скорость вращения Земли опять поменялась. А она была самым стабильным способом засечь мировое время. И пришлось это мировое время пересчитывать. Не знаю деталей, но Галкин тогда матерился – программистам пришлось изрядно перетряхнуть свои серверные приложения…

Твердая почва науки, на которой всегда стоял физик Сеткин (сейчас на ней стояла кровать, на которой физик Сеткин лежал), уходила из-под ног. Потолок комнаты поплыл перед глазами, являя отсутствие измеримых величин.

Я зажмурился.

– Подожди, – сказал я сам себе. – А как же этика? Ведь если окружающие люди не существуют на самом деле, то их можно спокойно убивать? И никакой ответственности не будет тогда? Это же очень тонкая черта, за которую опасно переступать!