Минная гавань

— О чем ты говоришь?! — вспыхнул Аркадий, не желая понимать Гришиной иронии. — А если это была… — Он хотел сказать «любовь», но удержался, впервые испугавшись этого слова. Чем отвратительнее казалась ложь Роксаны, тем глубже он прятал в самом себе мучительное признание, что еще сильней любит эту женщину. Ему отчего-то стыдно было перед ней, будто не она, а он ее в чем-то обманул. Аркадий догадывался, что Роксана по-своему была несчастна.

— Раз не можешь обойтись так, как она с тобой, — серьезно посоветовал Гриша, — найди себе кого-нибудь попроще. А эту… пока не поздно, выкинь из головы.

— Хорошо тебе говорить, пока самого не касается. — Аркадий с усилием, как бы разгоняя дурные мысли, потер пальцами лоб.

— Эх, Аркашка, — Гриша своей сильной, доброй рукой обхватил Аркадия за шею и притянул к своему плечу, — тебе легче, у тебя была всего одна ночь… А что, если, как у меня, не одна?

— Тебе видней.

— Еще бы! Я вот сижу и думаю: подлец я или трус?

— Да ты что?

— Погоди… Знаешь, я привык обходиться по правилу: надо — так надо. Думал: знай лишь свою работу, а все остальное, как выйдет, само приложится. Очень это удобная штука — не размышлять над своими поступками. Ну, вот я… Служил на крейсере комендором. До этого тянул в Сибири провода, пил на собачьем холоду спирт, ценил дружбу хороших парней. И женщины у меня бывали, разные попадались… Был случай, пыталась одна женить на себе «запрещенным приемом». Не вышло у нее. А вот Берта только что сказала мне… Понимаешь, у нее будет ребенок. В первый раз я испугался, потому что она никогда еще не обманывала меня. Вот тот случай, когда стоишь нагим перед собственной совестью.

— Это хорошо, когда женщина говорит правду, — горько улыбнулся Аркадий.

— Берта очень гордая, — продолжал Гриша, — ни о чем не просит меня, даже не упрекает. А вот сказала, и — решай как знаешь.

— Что ж тут решать?

— То самое, ребенок может быть…

— И ты ушел от нее?

— Как видишь. Впрочем, не насовсем…

Они помолчали. Гриша всласть затягивался дымом, Аркадий размышлял о нем и о себе. Странно подействовала на него откровенность друга. Она вызвала чувство сострадания не столько к Грише, сколько к самому себе. И у Заварова невольно вырвалось:

— Доброе сердце у твоей Берты.

— То-то и оно, — оживился Гриша, — ведь сам понимаешь: не все золото, что блестит. И потом, какой дурак выдумал, что надо непременно жениться на красавице, да еще с дипломом? Ведь известно, диплом не прибавляет ума — разве что знаний. Простой житейский опыт, если хочешь, это и есть источник мудрости. Только не надо стыдиться этой простоты, — с жаром доказывал Гриша больше самому себе, чем кому-то еще, кто бы попытался ему возразить. — Главное, на Берту можно положиться, как на самого себя. А насчет диплома — нам вполне хватит и одного моего. Вместе так вместе.

За углом дома по траве прошуршали чьи-то быстрые шаги, раздался настойчивый стук в окно.

— Мы здесь, — нехотя отозвался Гриша, поднимаясь с лавки.

Из темноты на освещенную луной сторону двора вышел оповеститель.

— Лешенко? — спросил Аркадий, узнав по стройной, подтянутой фигуре своего старшину.

— Так точно, товарищ лейтенант. Приказано всем немедленно прибыть на лодку. Выход в море.

«Оно и лучше», — наивно подумал Аркадий, словно в море у него разом могли исчезнуть все неприятности и разрешиться все сомнения.

Захватив чемоданчики с вещами, друзья торопливо зашагали по дороге.

Гриша вдруг остановился:

— Как же я так уйду? А Берта?

— Что Берта? — переспросил Аркадий.

— В море мы пробудем неизвестно сколько. Вдруг она ребенка не захочет оставить? Я же ничего ей не сказал.

— Так беги, полчаса у тебя есть.

Сунув Аркадию свой потертый фибровый чемоданчик, Гриша сорвался с места, и скоро топот его ног затих.

Над морем ярилась гроза. Крупный ливень обрушился на лодку. Под напором дождевых струй тяжело пела стальная обшивка бортов, палубы, надстройки. Полыхали низкие молнии, ворчал гром, а за всем этим из-под нависшей крутой тучи лукаво и весело подглядывало утреннее солнце. Раздвигая хмурую, взбитую грозой воду, корабль нацелился форштевнем в середину огромной радуги, словно хотел пройти полным ходом под самой аркой.

Сдернув с головы пилотку и прищурившись, Аркадий сидел на ограждении рубки, наслаждаясь тем, что вода хлещет ему в лицо. Струйки стекали за ворот, но он не двигался. Казалось, что это чьи-то прохладные добрые слезы, будто он встретил такое сочувствие, на которое не мог даже рассчитывать.

Гроза скоро сместилась к горизонту, небо стало голубым, чистым, словно его, как после большой корабельной приборки, привели в полный порядок.

И вдруг Заварова охватило беспричинное беспокойство, точно он забыл или потерял что-то очень важное. Аркадий даже похлопал по карманам своего промокшего кителя.

— Ты что это, Аркадий Кузьмич, вроде как не в себе? — заметил командир, который вышел на ходовой мостик покурить. — Чего плащом не накрылся?

— Забыл, — сказал Аркадий.

— Забыл, значит? — в тон ему переспросил Лука Фомич, как бы догадываясь о его состоянии, но не желая об этом говорить прямо.

— Не то мыло, не то зубную щетку… — искренне соврал Заваров, стараясь не глядеть командиру в глава, — и вспоминать не хочется…

— Плохо, когда вспоминать не хочется, — посочувствовал командир. Достав из кармана записную книжку со стихами Заварова, он спросил: — Уж не это ли забыл?

— Может быть, — без интереса ответил Заваров. — Как она к вам попала?

— Старпом дал.

— Вообще-то выбросьте ее, — неожиданно для самого себя попросил Аркадий.

— Как хочешь. — Командир небрежно размахнулся.

И в следующее мгновение, пытаясь перехватить книжку, Заваров с испуганным, побелевшим лицом кинулся, растопырив руки, к противоположному борту. Лука Фомич захохотал. Смех его обладал такой сокрушительной, искренней силой, что даже стоявший рядом вахтенный рулевой, мало что понимавший в их разговоре и старавшийся показать свое крайнее нелюбопытство, принялся сдержанно фыркать и оборачиваться. Аркадий чувствовал, как этот неудержимый смех все больше захватывает и его самого.