Страница 11 из 116
— Вот, убедились? Он уже счастлив. — Тамара победоносно глянула на Ледорубова, как бы требуя подтверждения своим словам.
— Не думаю, — отвечал Захар. — Экспромты не всегда бывают удачны.
— Разве?
— Судите сами. Из телефонной будки вышла его жена и без лишних слов влепила вашему «дяде Мите» пощечину. Теперь они объясняются.
Обернувшись, она удостоверилась в справедливости его слов и страдальчески поморщилась.
— Не стоит огорчаться, — успокоил ее Захар. — Ваш божественный поцелуй вполне стоит этой оплеухи.
Тамара так и прыснула безудержным смехом, беря Захара под руку.
«И все-таки она прелесть», — подумал Захар, невольно поддаваясь ее веселью. Ему все больше нравилась эта необыкновенная женщина.
Встречаясь с Тамарой Чекуровой, Ледорубов стал заядлым балетоманом. Он не пропускал ни одного спектакля с ее участием. Захару льстило, что в такие необычайно праздничные дни на его имя у администратора всегда был оставлен билет. С независимым видом проходил он через толпу безбилетных, жаждавших попасть «на Чекурову», усаживался в боковой ложе в кресло и… погружался в мир самых фантастических, восторженных надежд и мечтаний. Безукоризненно выбритый, наглаженный, в свежей сорочке, слегка благоухавший приятным табаком и духами, он мнил себя неотразимым. Казалось, в этом огромном, сверкающем позолотой и хрусталем зале не было такого человека, который не обращал бы на него внимания, не завидовал ему: «Еще бы! Знаком с самой Чекуровой и, кажется, далеко не безразличен ей…»
Захар напускал на себя равнодушный, скучающий вид, украдкой поглядывал на часы и… позевывал в кулак. Он играл свою роль, и она ему нравилась.
Но вот начинал меркнуть свет, стихала разноголосая перебранка валторн, флейт, гобоев. В подернутой мраком оркестровой яме возникал силуэт дирижера… Стихал всплеск приветственных аплодисментов, и вот уже звучало вступление к балету, предвосхищая значительность предстоящих по ходу действия событий. Медленно, будто створки заколдованной пещеры, двигался тяжелый занавес, обнажая таинственную глубину декораций.
Пока сценой владели танцовщицы в дразняще взбитых пачках, Захару было не так интересно. Он с нетерпением поглядывал на дальние кулисы, откуда должна была появиться прима, его мечта и надежда. И каждый раз Ледорубов волновался, как перед первым свиданием с ней. Казалось, он читал в эти минуты самые сокровенные мысли Тамары, слышал и чувствовал ее так, будто она была совсем рядом.
Прима с легкостью врывалась на сцену, и весь зал точно охватывала какая-то гипнотическая сила. Парящие прыжки, грациозные вращения, томные арабески — все в ней представлялось Ледорубову верхом совершенства. Но особенно руки… Они то сплетались, как две лозы, то извивались змеями, то трепетали, словно крылья птицы. Захар даже на расстоянии чувствовал их магическую силу и беспредельную власть. Он представлял, как совсем недавно целовал эти руки, ощущая всю их прелесть, и как они нежно обвивались вокруг его шеи… И от этих воспоминаний приятный холодок пробегал по спине, точно к ней прикасались кончики мягких женских пальцев…
Тамара каждый раз была неповторимой, не похожей на себя, словно ее подменяли какой-то другой, не менее талантливой и очаровательной женщиной. Сегодня это гордая, сильная Одетта и ее обольстительный оборотень Одиллия, а вчера по-весеннему радостная Аврора. И вот уже увлечена новой ролью — наивной и трогательной Жизели…
Захар при малейшей возможности ловил ее взгляд, улыбку и бывал счастлив, когда их глаза на мгновение встречались. Временами чудилось, что они в этом огромном притихшем зале остались вдвоем и она танцует только для него…
Премьера адановской «Жизели» в новой постановке маститого балетмейстера Святослава Аристарховича Березовского должна была состояться по крайней мере через год. Но работа над спектаклем уже шла полным ходом. На партию Жизели претендовали несколько ведущих танцовщиц театра, и Тамара очень волновалась, не зная, поручат ли ей новую роль. Намечалась довольно серьезная конкуренция. Захар, на правах близкого друга, разделял все ее великие надежды, переживания и тревоги. Вместе с Тамарой он любил и ненавидел Березовского, этого «хромого полубога, большого умницу и самодура», презирал коротышку Галину Брусову, эту «выскочку и зубрилу, которая из молодых, да ранняя…». Окунувшись в пленительный мир кулис, Захар уже считал себя заядлым балетоманом.
Однажды он отважился заглянуть на репетицию. С трудом уговорив старенького вахтера с роскошной белой бородой, сторожившего служебный вход, Захар проник в театр. Представления в этот вечер не было. Огромное здание казалось вымершим, на лестнице и в холлах царил загадочный полумрак. Шаги гулко отдавались по паркету. И тишина. Лишь где-то на верхних этажах звучали ритмичные аккорды рояля и слышалось едва уловимое шуршание, будто трепетали крыльями летучие мыши. Через анфиладу комнат Захар осторожно, словно вот-вот его схватят с поличным за недозволенное вторжение, пошел на эти звуки.
Высокая белая дверь с причудливой позолоченной отделкой оказалась приоткрытой. Оттуда доносился резкий, с каким-то жестяным старческим дребезжанием голос:
— Пятая! Пятая!! Пятая!!! — и рассерженный стук об пол чем-то тяжелым. — Где, спрашиваю вас, пятая позиция? Милочки мои, не бросайте руки на прыжке, это вам не бокс!
Приподняв тяжелую бархатную гардину, загораживавшую дверной проем, Ледорубов заглянул в репетиционный зал. Все помещение с огромными зеркалами вдоль стен казалось безмерно великим, ослепляющим. В центре его, на табурете, сидел худой старикашка с лицом землистого цвета и огромной лысиной, которую пушистым венчиком обрамляли седые волосы. Руки его, морщинистые, с длинными пальцами, опирались на суковатую массивную палку с изогнутой ручкой. Старик постукивал этой палкой в такт звучавшей музыке. Вокруг него легко и почти бесшумно двигались несколько балерин, одетых в черные трико, в толстых шерстяных чулках поверх. Со стороны они походили на загнанных лошадей: лица и плечи потные, в глазах и безмерная усталость, и одержимость…
— Тамара, лапушка моя, а где твое знаменитое экарте? — Старик встал и, прихрамывая, подошел к танцовщице. Взяв ее за руку, он запрыгал, смешно и громко напевая: — Тра-та-та-та. Ти-и-ра. И все! Вот так и замри до завтра! Сие понятно?
— Да, Святослав Аристархович, — отвечала Тамара, держа руки на бедрах и едва переводя дух.