Минная гавань

— Решил их по устройству лодки погонять, — старшина кивнул на моряков, — механик завтра будет принимать зачеты по живучести.

— Дело нужное, — согласился Линьков. — И вот еще что… — Он потер небритую щеку, с трудом сосредоточиваясь, чтобы не глядеть на старшину пустым, отсутствующим взглядом. — Как закончите, я сам немного поспроша́ю, для верности.

— Есть, товарищ капитан-лейтенант, — ответил старшина, как всегда, спокойно, весело и просто. — Мы, собственно, все готовы, только вот Гущин…

— А что Гущин?

— Первый раз будет сдавать.

— Что скажете? — Линьков повернулся к Гущину.

Матрос застенчиво и мягко улыбнулся, пожав плечами, словно давая понять, что он тут ни при чем. Как судьбе его и начальству будет угодно, как повезет…

Линькова едва не передернуло от этой молчаливой скромности. И снова явилось против Гущина раздражение, вспомнил о тех самых роковых минутах, которых не хватило, чтобы услышать прощальные слова жены.

— Пробоина справа по борту, — сказал Линьков, недобро глядя на Гущина и показывая ему то место, где эта пробоина могла быть, — приступайте.

— Вот здесь? — наивно переспросил Сенечка, как бы удивляясь, действительно ли в таком неудобном для него месте может оказаться повреждение корпуса.

Линьков про себя выругался.

— Время! — напомнил старшина.

Маленький, круглый Сенечка сорвался с места. Нырнув головой в узкий промежуток менаду верхней и нижней койками, так что видны остались его оттопыренный зад и короткие ноги, он принялся налаживать между шпангоутами струбцину. Старшина придирчиво глядел на секундомер, который по-тренерски, будто священный амулет, всегда носил при себе на крепкой, жилистой шее, пряча его на длинном шелковом шнурке между робой и тельняшкой.

— Готово! — радостно крикнул Сенечка, все еще барахтаясь между койками.

— Не «готово», а как? — удовлетворенно придрался старшина, щелкнув кнопкой секундомера.

Сенечка выбрался из своего закутка, счастливо улыбнулся пухлыми губами и доложил, как положено по уставу:

— Пробоина справа по борту заделана. Течи нет.

— Уложился, — голосом неподкупного арбитра сообщил Чесноков Гущину, — в запасе имеешь две секунды.

Матрос в ожидании полагающейся похвалы поглядел на Линькова. Но тот нахмурился еще больше.

— Доложите-ка, Гущин, ваши обязанности по боевому расписанию.

— Так. По боевому? — не утерпев, переспросил-таки Сенечка и стал решительно перечислять свои обязанности.

— Гущин, — рассерженно перебил его Линьков, — когда вы перестанете переспрашивать? Надоело! Поставлен вопрос — отвечайте. И никаких…

Сенечка обиделся и продолжал говорить не так бойко и уверенно, как начал.

— Точнее, точнее, — все поправлял его Линьков, хотя в душе чувствовал, что не надо этого делать: матрос отвечал неплохо.

Вот Сенечка взглянул исподлобья на Линькова. Они встретились глазами, и матрос замолчал.

— Гущин, у тебя что, бензин вышел? — удивился старшина.

Сенечка, опустив голову, разглядывал носки своих до блеска начищенных ботинок.

Линьков почувствовал, как в нем начинает закипать нестерпимая беспричинная злоба не то на Гущина, не то на кого-то еще, кто ему все время досаждал.

«Да что же ты, балда, делаешь! — попытался Линьков эту злость обратить на самого себя. — У тебя же все мысли на морде написаны. Ищешь козла отпущения, будто и впрямь в твоих бедах кто-то виноват…»

— Не пойму, что с тобой такое? — сказал Чесноков Гущину. — Ты же все это знаешь, как дорогу от койки до гальюна.

Взявшись рукой за пилотку и оттопырив локоть, старшина изобразил на своем широком добродушном лице полное недоумение.

— Старшина, повторите с ним еще раз обязанности по боевому расписанию, — скорее попросил, чем приказал Владимир, чтобы выпутаться из неловкого положения.

Чесноков с Гущиным отошли в дальний угол отсека.

Сели друг против друга: старшина — на разножку, Гущин — на перевернутое ведро.

— Говори, — разрешил Чесноков, глядя в потрепанную, прошедшую через десятки рук книжку матросских обязанностей по авралам и тревогам.

Сенечка вздохнул и начал рассказывать по пунктам все, что знал.

— Веселей! — подбадривал его старшина. — А то бормочешь, как поп над покойником.

От этого случайного напоминания Владимира точно ударило током. Он вздрогнул. Подумалось, что, быть может, в эту самую минуту уже забрасывают мерзлой землей гроб с телом его жены…

Матросы занимались своим делом, но Владимир уже ни во что не вмешивался. Он стоял у бортовых стеллажей с торпедами и плакал без слез, без звука. В это мгновение он навсегда прощался с Лидой…

— Товарищ капитан-лейтенант, время обедать, — учтиво тронул Линькова за рукав старшина.

— Обедать? — переспросил Владимир, не понимая, что от него требуется.

Старшина снисходительно подтвердил:

— Так точно, обедать. Вестовой уже два раза приглашал вас. Разрешите мне бачковых отпустить на камбуз.

— Да, конечно, — как бы опомнившись от глубокого обморока, сказал Линьков, — занятия окончены.

Кают-компания, куда вошел Владимир, помещалась в довольно просторной продолговатой выгородке. Посреди — не слишком широкий обеденный стол, обнесенный по краям буртиком, чтобы во время качки не сползала с него посуда. На переборке — любительская копия с картины Айвазовского «Неаполитанский залив», подарок демобилизованного матроса. Свет больших матовых плафонов — не слишком яркий, мягкий, успокаивающий. Здесь даже разговоры старались поддерживать исключительно домашние, не относящиеся к службе. Старшие офицеры обращались к младшим по именам и позволяли называть себя по имени-отчеству.

Спросив разрешения у командира лодки, главенствовавшего за столом, Владимир сел в свое кресло рядом со штурманом Толей Выриным — невысокого роста, и для своих тридцати лет довольно располневшим, заводным и разговорчивым парнем. По правую руку от командира сидел старпом Зернов, человек пунктуальный, сосредоточенный. У переборки, у картины Айвазовского, было излюбленное место инженер-механика Ильи Фомича Цветкова, ходившего в море последний раз и списывавшегося на берег. Шутили, что его электромеханическая боевая часть — это крепко поставленное куркульское хозяйство, где и ненужный ржавый болт в ящике для запчастей был «учтен и оприходован».