Страница 85 из 117
Толпа ничего не заметила. Для них это был просто ещё один удар. Принц покачнулся — ну что ж, бывает. Но Лианна, сидевшая в ложе, вдруг почувствовала, как сердце оборвалось и полетело в пропасть.
— С ним что-то не так, — прошептала она, подаваясь вперёд. — Седрик, ты видишь? Он...
— Сиди, — оборвал её Седрик, не глядя. — Это бой.
Эйнар попытался собраться. Перед глазами всё плыло — арена, толпа, серое небо — всё смешалось в одно мутное пятно. Лицо Гарета двоилось, троилось, расплывалось, как отражение в воде, в которую бросили камень. Он моргнул. Ещё раз. Бесполезно. Яд — а это был яд, он понял это по вкусу металла во рту и по тому, как немели пальцы, — уже бежал по его венам, отравляя кровь, затуманивая разум.
Гарет наступал. Его меч, только что казавшийся медленным и предсказуемым, теперь мелькал с угрожающей скоростью. Эйнар отбивал удары, но каждый следующий давался ему всё труднее. Его мышцы, ещё минуту назад послушные и сильные, теперь были как ватные. Он пропустил удар — меч Гарета скользнул по его наплечнику, оставив глубокую царапину. Пропустил второй — и на этот раз его клинок добрался, и рассёк кожу на предплечье. Кровь, горячая и алая, закапала на песок.
Толпа ахнула. Кто-то крикнул: «Давай, принц!» Кто-то свистнул. Лианна зажмурилась, не в силах смотреть, и тут же открыла глаза — она не могла не смотреть.
И тогда Эйнар сделал то, чего Гарет не ожидал.
Он перестал защищаться. Он опустил щит — резко, сознательно, — открываясь для удара. Гарет, не удержавшись, клюнул на эту приманку: его меч взлетел для завершающего, победного удара. Но в тот самый миг, когда клинок должен был обрушиться на незащищённую грудь принца, Эйнар ушёл в сторону. Его движение было настолько быстрым, настолько неестественным для человека, отравленного ядом, что Гарет просто не успел среагировать. Он промахнулся. Его меч рассёк воздух, и инерция бросила его вперёд, заставляя потерять равновесие.
Эйнар оказался у него за спиной.
Его меч, чёрный, как ночь, описал короткую, смертоносную дугу — и плашмя, со всей оставшейся силой, обрушился на шлем Гарета. Раздался звон, похожий на удар колокола. Гарет рухнул на колени, выронив меч. Его шлем слетел с головы и покатился по песку, подпрыгивая на неровностях. Светлые волосы рассыпались по плечам, на виске алела кровь.
Эйнар стоял над ним. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было хриплым и неровным. Перед глазами всё ещё плыло, ноги подкашивались, но он стоял. Он поднял меч и приставил остриё к горлу Гарета. Тот замер, глядя на него снизу вверх.
Толпа затихла. Никто не дышал.
— Если бы не Лианна, — произнёс Эйнар, и его голос, хриплый и низкий, разнёсся в тишине, — мой волк задушил бы тебя прямо здесь. На этом песке. При всех. Она просила не убивать тебя — не зная, какой ты на самом деле подлец.
Он надавил клинком. Тонкая струйка крови потекла по шее Гарета и закапала на серебристый доспех.
Гарет поднял голову. Его глаза, обычно такие мягкие и застенчивые, теперь смотрели на Эйнара с откровенной, неприкрытой ненавистью. Маска спала окончательно. Перед всеми был уже не скромный рыцарь, а загнанный в угол хищник.
— Ты думаешь, что победил? — прошептал он, и его губы искривились в усмешке. —Ты будешь жалеть, что не убил меня сейчас.
— Я уже жалею, — ответил Эйнар. — Но я дал слово. И я его сдержу.
Он убрал меч. Гарет, пошатываясь, поднялся на ноги. Его лицо было перекошено — от боли, от ярости, от унижения. Он оглядел трибуны, ложу, Лианну, застывшую с побелевшим лицом, и, не сказав больше ни слова, побрёл прочь с арены. Его спина была сгорблена, но в ней не было смирения. Только злоба. Только обещание мести.
Герольд, опомнившись, взмахнул флагом.
— Победитель — принц Эйнар Серебряный Плащ!
Толпа взорвалась криками. Люди вскакивали с мест, бросали в воздух шапки, свистели, хлопали друг друга по плечам. Имя принца скандировали на все голоса, и оно разносилось над лугом, над замком, над морем.
Но Эйнар не слышал этого. Его силы кончились. Меч выпал из ослабевших пальцев и воткнулся в песок. Он рухнул на одно колено — и его белые волосы рассыпались по чёрным доспехам. Роан, Сигурд и Бран уже бежали к нему через арену.
А Лианна, забыв обо всём — о приличиях, о брате, о толпе, — перескочила через перила ложи и бросилась к нему. Её зелёное платье развевалось на ветру, как знамя. Она упала рядом с ним на колени, схватила его за руку, заглянула в затуманенные голубые глаза.
— Ты жив, — прошептала она. — Ты жив. Ты победил.
— Я же обещал, — ответил он, и его губы дрогнули в слабой улыбке. — Я всегда возвращаюсь.
И потерял сознание.
Роан, Сигурд и Бран подхватили Эйнара под руки, едва он рухнул на песок. Лианна шла рядом, не отпуская его ладони, и её зелёное платье волочилось по песку, собирая пыль и кровь. Она не замечала этого. Она вообще ничего не замечала — ни криков толпы, ни взглядов, ни Седрика, который что-то кричал ей вслед. Весь мир сузился до одного: Эйнар. Его бледное лицо, его закрытые глаза, его слабое, неровное дыхание.
Его унесли в замок. Бран, самый опытный из свиты, осмотрел рану под мышкой — туда, куда вошёл кинжал Гарета. Края пореза почернели, кожа вокруг покрылась тонкой сеткой тёмных прожилок. Старый воин наклонился, втянул воздух — и его лицо окаменело.
— Яд, — произнёс он глухо. Волчий корень и ещё что-то. Я не могу распознать всё. Нужна магия.
— Он выживет? — спросила Лианна. Голос её был тихим, но в нём звенела сталь.
— Выживет, — ответил Бран. — Я дам ему противоядие. Оно задержит яд. Но исцелить его полностью может только священное пламя Лунного Чертога. Мы должны везти его в Верхейм. Немедленно.
Лианна повернулась к двери. Там, на пороге, стоял Седрик. Он вошёл неслышно и теперь наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в глазах мелькало что-то новое. Что-то, похожее на уважение. Или на страх. Или на то и другое сразу.
— Ты слышал? — спросила Лианна. — Его нужно везти в Верхейм.
— Я слышал, — ответил Седрик.
— Я хочу поехать с ним, Эйнар в конце концов мой будущий муж.
— Я тебя отпущу, но с условием, когда Эйнар оправится вы вернетесь, чтобы сыграть свадьбу.
Она ожидала спора. Ожидала препятствий. Ожидала, что он снова начнёт говорить о приличиях, о том, что она нужна здесь, что её место — рядом с семьёй. Но Седрик просто стоял и смотрел на неё — и впервые за долгое время она увидела в его глазах не насмешку, не злорадство, а что-то иное.