Страница 11 из 157
И – самое главное – клочок бумаги, на котором одиннадцатилетний отец написал округлым детским почерком:
«Московские динамовцы чемпионы СССР по футболу 1963 г.».
Для чего написал? То есть – для кого? Для себя настоящего – или для себя будущего? Или для Льва Яшина, если доведётся встретиться? (Довелось.) Или для Мити, который родится только через тридцать лет? Ни для кого. И – для всех. И для себя, и для него, и для Яшина, и для Д'Артаньяна, и для Кости Тюкавина, и для всей Махачкалы, и для мужика в петушке, и для того динамовца, который поднимет кубок Лиги чемпионов в каком-нибудь 2045 году. Митя почувствовал, что в горле что-то сжалось и стало подступать к носу, защипало в глазах.
– Так, Катюш, в общем, такое предложение: если наши выигрывают – летим на две недели в Дубай.
Катя дуплетом, дважды, посмотрела на Митю, приоткрыла рот от удивления – и вдруг, раздув ноздри и сделав дикие глаза, заревела на весь стадион:
– Бежим, спортсмены! Боремся за мяч, мужики! Вперёд, вперёд, Динамовцы Москвы!
До конца основного времени оставалось десять минут. Семь минут. За пять минут до финального свистка на стадионе раздался традиционный удар в гонг.
Катя неистово крутила в руке свой фанатский шарф на манер банщика, разгоняющего в парилке горячий воздух. Голос у неё совсем огрубел – и стал напоминать животный рык вокалиста какой-нибудь death-metal группы.
И Мите стало казаться, что Катина ворожба словно материализовалась в невидимую пыльцу, которая рассеялась над московскими Динамовцами, и те, волшебно преобразившись, заиграли с тройной отдачей. Комбинации, точные передачи, забегания: всё вместе это создавало инерцию успеха, сгущало предчувствие гола.
И гол, совсем как редкий капризный фрукт, требующий хлопотливого и тщательного ухода, наконец вызрел. На четвёртой минуте добавленного времени хозяева нахлынули на противника последней атакующей волной. Фомин перевёл на Скопинцева, тот развернулся и мягко закинул по диагонали вперёд на Тюкавина, который ложным замахом нейтрализовал сразу двух защитников гостей, сыграл в молниеносную стенку с Сергеевым – и низким бильярдным выстрелом отправил мяч в правый угол ворот.
Мите стало страшно. Не из-за внезапных трат, на которые он сам себя обрёк, не из-за того, что после совместной поездки отношения с Катей могут обрести необозримую перспективу (как, впрочем, и совсем её лишиться). Нет. Страшно стало из-за зловещей, чуть ли не мистической силы, которую в Кате он совершенно не подозревал. Как и любой шаткий атеист, Митя был суеверен, и пуглив, когда дело касалось необъяснимых совпадений и озорства судьбы.
Трибуны бесновались, проспавший всю игру мужичок встал и горделиво замер, растянув над головой в «петушке» синий шарф. Катя сперва завизжала, затем стала обмахиваться, словно обожглась чем-то, и даже прослезилась.
Но особенно Митю поразило, как Катя, словно пройдя за двадцать минут экстерном полный курс футбольного фаната, горланила без запинки все динамовские кричалки. И, наверное, тут было что-то кроме радостного предвкушения Дубая.
Катя ещё продолжала визжать, когда Митя заметил какое-то недовольное движение среди московских футболистов. Рядом с судьёй суетились, пытаясь ему что-то втолковать, несколько игроков. Оба динамовских тренера отчаянно ругались друг с другом в границах своих зон, за что получили по жёлтой карточке.
– Ой, Мить. А чего это они?
– Будут проверять гол на VAR'е.
– На какой ещё Варе? Это кто такая?
– По ходу, офсайд.
– Какой, нах, офсайд? Они чё там все? Я своими глазами мяч в воротах видела!!! Чё они придумывают?!
Шли к парковке молча. Молча ехали домой. Так же молча вошли в квартиру. Молча легли в постель. Оба, отвернувшись друг от друга, листали ленту соцсетей.
Митя слышал, как Катя пересматривает игровые моменты встречи в аккаунте «Динамо».
Потом он получил сообщение:
«Не думай только, пожалуйста, что мне этот Дубай так важен».
«Я и не думаю».
«С кем следующая игра?»
«С Зенитом».
«У нас?»
«У них».
После трёхминутной паузы пришёл ответ:
«Покупай билеты».
Сергей Шаргунов. Боль неболения
Боря обожал Машу, а она обожала отца. Она жила у него, хотя ей и было уже за тридцать. Несколько лет назад умерла её мать, и это ещё больше привязало Машу к отцу. «Мне важно, чтобы ты нравился папе», – прямо и резко, как умела, говорила она. Её отец, Пётр Андреич, любил рыбалку и футбол. Боря – не любил, вернее, ничего в этом не понимал.
Боря готовился сделать ей предложение осенью. Тем летом они поехали на Дон. Для Петра Андреича там было что-то вроде духовной родины – дикие места, завещанные дедом и отцом…
– Люди делятся на тех, кого Дон принимает и кого нет, – с загадочной категоричностью говорил Пётр Андреич. – Наши люди – люди Дона.
Борю пугала внезапная жёсткость этого мягкого человека, внезапный холодный блеск его глаз, то, как начинали бледнеть и перекатываться желваки на его розовом лице.
Боря кивал, и надеялся, что всё-таки окажется человеком Дона.
До этого с Петром Андреичем они виделись только в застольях. Едва Боря стал встречаться с Машей, тот сразу открыл ему свою просторную квартиру в старинном доме, где угощал и наливал.
Пётр Андреич держался просто, зевал, кряхтел, почёсывался, но во всём ощущалась порода – в его предках были помещики и даже бояре. Жениться снова он пока не спешил, Маша говорила: когда у него появится избранница, он привезёт её на Дон.
У него имелась причудливая островная лысина, при этом узкий гребень рыжеватых волос курчавился над лбом, как будто он отращивает их заново. Он носил короткошёрстую полуседую бороду. Обычно он легкомысленно улыбался. Он постоянно улыбался, аномально часто для русского человека, так, что иногда казался блаженным. Внутри его головы словно бы горела лампочка, и его голубые глаза всё время сияли.
Пётр Андреич был ректором киношного вуза, а Боря, хоть и физик, работавший в лаборатории, где выращивали алмазы, смотрел много кино – и всё хотел обсудить с ним что-нибудь из увиденного, но пока не выходило.
От аэропорта Волгограда они доехали до хутора – кирпичного дома в степи, построенного Петром Андреичем. Хотелось там задержаться, но тот поторапливал: надо успеть к вечернему клёву. Набились в «Ниву» с лодкой в прицепе, и затряслись по пыльным ухабам. Вёл машину круглоголовый киргиз, заправлявший на хуторе.
Остановились на берегу, машина заехала прицепом в реку, Пётр Андреич вывел лодку в воду.