Луч

Ивановский немного задремал, но оказалось, что ничего не пропустил. Сразу после фильма на том же канале начали показывать тот же фильм, только осовремененный: все то же самое, но актеры были омоложены с помощью графики, как если бы получили по два укола Z.

Хотелось узнать, что будет дальше, но голова у Макса заболела так, что каждый звук из телевизора и просто свет от него прибивали к подушке. Он выключил телевизор, выпил обезболивающее, намочил полотенце ледяной водой, приложил его ко лбу.

* * *

Когда они выехали из Москвы, то сразу запахло сеном и полевыми цветами. Ивановский увидел у трассы большой рекламный баннер, установленный на высоте метров десяти. На нем был изображены два человека, точнее, один и тот же, но в двух версиях: один старый и с тростью, а второй молодой и на велосипеде. Поверх надпись: «Быть старым и больным – не наш путь. Пройди вакцинацию». Через минуту дороги, метров через пятьсот, он увидел еще один баннер. Он был поделен на две части: слева – старики, бездомные, наркоманы, инвалиды на фоне Эмпайр-стейт билдинг, Эйфелевой башни, Биг Бена; а справа – толпа молодежи с Собором Василия Блаженного позади. И надпись: «Пока в Золотом миллиарде вымирают – мы возрождаемся».

– Забыли снять, – сказал Федор. – Висит здесь уже несколько лет. Все население уже давно получило свои дозы.

– А обновлять не нужно?

Он задумался, будто сверяясь, можно ли об этом говорить.

– Нужно, но нескоро.

– Несколько лет?

– Вроде того.

– Понятно.

– А вообще мы уже скоро будем в Суздале! Там такой десерт есть. Карелин. Таежный десерт. Брусника, сгущенное молоко, кедровые орехи. Вы не представляете, как это вкусно.

– Не зря приехал. – не сдержался Ивановский.

Федор уловил иронию, и постоянная улыбка исчезла.

– Я все понимаю, но и вы поймите.

В автомобиле, кроме них, был еще молчаливый водитель в рубахе с красным пояском. Наверное, тут можно было говорить открыто.

– Я как раз не понимаю. – сказал Ивановский. – Зачем мне разрешили приехать, если никто не хочет встречаться и обсуждать наши предложения?

– Вообще-то у меня новости есть. Вашу бумагу изучили и готовы послезавтра с вами встретиться.

– И в этот раз без переносов?

– Так говорят. Как я понял, их заинтересовал пункт про публичные извинения. Да и все остальное тоже, но меньше.

– Это прекрасно! Прекрасно. – Ивановский даже чуть подскочил от радости. – Так. И что же? Сколько еще ехать до вашего десерта?

– Полчаса.

Ивановский увидел, что они пронеслись мимо масштабного белоснежного завода: из двух труб шел пар, к трехэтажному зданию подъезжали грузовики. Над проходной возвышалась буква Z.

– Здесь производят лекарство? – спросил он.

– Да, да. Думал, и не заметите. Специально попросил водителя по этой дороге проехать.

– Можно ли туда завернуть?

– Мы все-таки едем в Суздаль. – ответил Федор.

– Сможете узнать? Может, я смогу посмотреть на завод – например, в рамках переговоров?

– Сегодня спрошу.

* * *

За десертом последовал ужин из четырех блюд, а за ними настойки, в основном хреновуха. К девяти вечера Ивановский и Федор уже изрядно напились. Они сидели вдвоем в какой-то избе на окраине Суздаля. Официант принес новую ледяную бутылку и больше не появлялся.

– Есть одна вещь, которая не лечится, а становится только хуже. Я тебе скажу. Вот это. – он показал на бутылку. – С каждым годом только хуже.

– Опьянение?

– И после. Я раньше пил по триста – и хоть бы что.

– А сколько тебе лет вообще?

– По паспорту? Восемьдесят два.

– Не может быть. Ты… вы столько пережили. Господи.

– Это да. Ты бы не подумал?

Макс задумался: наверняка он военный или из спецслужб, раз его приставили к нему. А значит, участвовал во всех войнах последних двадцати лет? Сколько его друзей или знакомых умерли до появления Z? Скольких он любил? Сколько у него внуков? И сколько лет уже был на пенсии, сидя перед телевизором?

А теперь ему снова, как всем, тридцать с небольшим.

– А представляешь? – продолжил Федор. – Моим родителям по 110 и 115. На днях они поступили на дневное отделение, решили заново прожить студенческие годы.

Ивановский подумал о своих – чем бы они занялись? Отправились бы в велопутешествие по всей Европе? Или просто жили, не думая, что болячки становятся всё хуже с каждым месяцем? А миллиарды других людей? Если он сможет провести нормально переговоры… Хреновуха подкатила к горлу, но Макс сдержался.

– А знаешь… Это тост за ваше изобретение. Это невероятно. – Ивановский поднял рюмку.

– Спасибо.

Они чокнулись.

Ивановский, сам не ожидая, заплакал. От нервов, от головной боли, но и от ощущения чуда.

– А мне пара лет осталось. – сказал он и тут же подумал, что, наверное, нарушил какую-то этику переговоров, переведя на личное. Но какая это была уже рюмка хреновухи?

И тут же мысль: «Попробую на себе и точно удостоверюсь. Что попробую? А. Он сейчас точно предложит».

Федор поднял брови.

– Опухоль. Вот тут. – Ивановский постучал по лбу.

– Ты, конечно, не наш гражданин, но согласуем.

– Правда?

– Ты закусывай. – он показал на бутерброды из черного хлеба, на которых тонкими слоями были выложены картофель, красный лук, селедка.

Официант принес бутылку облепиховой настойки. Уже совсем стемнело, заухали горлицы, летний воздух остыл и почему-то запáх то ли дровами, то ли чаем.

– Вот так и живем.

– Тут очень хорошо.

– Ты, наверное, совсем не так себе представлял. И вообще вы все. Там.

Ивановский хоть и был пьян, но задумался, стоит ли сейчас говорить про диктатуру, руководителей страны и военных преступниках, убийствах оппозиционеров и журналистов?

Но Федор сам начал.

– Как вы-то там живете? Как допустили полную исламизацию? Нет больше мужчин и женщин, а только «некто» и «нечто»?

Еще две стопки облепиховой настойки.

– А вот у вас уже сколько лет одни и те же люди и вообще диктатура. Полвека? Почему никто не протестует?

– Ну а зачем? Ты же видишь, как мы тут живем. Где сейчас жизнь лучше? Ну вот реально. В какой стране?

– Но одни и те же люди в руководстве?

– Они же. Да и какая разница? У вас лучше, что ли, хоть и меняются? А если лекарство перестанут производить из-за протестов? Зачем рисковать?

Ивановский достал маринованный огурец из банки, откусил с хрустом.