Луч

И я вспомнила, что когда-то мы с мамой мечтали, да и не так уж давно, еще прошлой зимой, поехать на пароходе по Волге. Узнавали, высматривали, сколько все будет стоить. Я помню, мы с мамой твердо решили поехать куда-нибудь летом путешествовать. И это от нас не уйдет. Мы с мамой сядем еще в мягкий вагон с голубыми занавесочками, с лампочкой под абажуром, и вот наступит тот счастливый момент, когда наш поезд покинет стеклянный купол вокзала и вырвется на свободу, и мы помчимся вдаль, далеко, далеко. Мы будем сидеть у столика, есть что-нибудь вкусное и знать, что впереди нас ждут развлечения, вкусные вещи, незнакомые места, природа с ее голубым небом, с ее зеленью и цветами. Что впереди нас ждут удовольствия, одни лучше другого. И мы скажем, смотря, как уплывает вдаль назад Ленинград. Тот город, где мы столько пережили, столько перестрадали, где мы сидели голодные в холодной комнате и прислушивались к грохоту зениток и гулу вражеских самолетов. И мы отмахнемся от этих воспоминаний как от тяжелого кошмарного сновиденья и переведем взгляд вперед, туда, вдаль, куда мчит нас краснозвездный экспресс. Вот по этой земле ходили немцы, тогда земля эта была покрыта снегом, испещрена воронками от снарядов, траншеями, окопами, оплетена колючей проволокой, холодный, ледяной ветер свистел в ушах. Этот путь, по которому мы сейчас несемся, был разобран. Это партизаны разобрали его. А вот под этим откосом валялись разбитые в щепы вагоны и чернели там и сям по откосу полузанесенные снегом трупы вражеских солдат. И мы с мамой невольно будем вглядываться в густую траву откоса, но мы там ничего уже не увидим, что напомнило бы о пережитой войне. Уже ушли, хотя в недалекое, но все же прошлое, те исторические дни, когда совершился перелом и немцы перестали продвигаться вперед, когда немцы попятились и начали откатываться, когда немцы побежали, когда мы вошли в Берлин, когда прогремел последний орудийный залп, последний разрыв снаряда, последний винтовочный выстрел. Уже уплыли назад и стушевались, покрывшись дымкой, далекий серый Ленинград, те дни, когда мы встречали с победой наших доблестных воинов, истинных героев, покрывших себя славой, какую не сотрут и века. Все это ушло назад, отодвинулось на задний план, дало место новому. И это новое тоже уже прошло. Мы уже похоронили и почтили вечной памятью славных наших бойцов, погибших в бою. Уже залечил Ленинград свои раны, мы вставили новые стекла и отстроили разрушенные здания. Да, все это уже прошло. И тот день, когда впервые, шипя, зажегся газ в конфорке на кухне и когда появилось первое эскимо.

Ничего нам не остается дальше, как ложиться и умереть. С каждым днем все хуже и хуже. Последние дни единственным источником нашего существования был хлеб. В хлебе мы не имели отказа, то есть я хочу сказать, что до сих пор мы всегда имели возможность получить свой хлеб. Никогда нам не приходилось ждать в булочной, когда привезут хлеб. А сегодня вот уже 11 часов утра, а хлеба ни в одной булочной нет, и неизвестно, когда будет. Голодные, спотыкающиеся, шатающиеся люди рыскают по булочным с 7 часов утра, но, увы, везде их встречают пустые полки, и больше ничего.

* * *

– Такие видения случались не раз, хотя этой девочкой, Леной Мухиной, я ощущал себя полнее всего, – сказал «Николай Второй». – Чаще я снова и снова оказывался в зиме 1942‐го. Как-то меня затянуло во взрыв в метро на «Сенной». Я потом сходил в библиотеку, нашел в подшивках газет, что это напоминало теракт 2017 года. В другой раз я оказался на Сенатской площади во время восстания декабристов. Пуля попала мне прямо в лоб, было очень короткое видение.

– И вы легко из них выходили?

– Не понял вопрос. Я каждый раз будто принудительно пленку смотрел, а потом она заканчивалась, и мне можно было идти по своим делам.

Я рассказал ему, что обычно после попадания в исторические галлюцинации очнуться получается не всегда, только если умеешь поймать момент, когда галлюцинация разрушается или ослабевает, – например, если ветер подул, и волну Луча отнесло подальше, и она рассеялась. Он удивился и сказал, что у него ни разу не было проблем, – может, потому, что постоянно живет в пораженном городе и акклиматизировался? Или потому, что непросыхающий пьяница?

Я рассказал ему, что похожие галлюцинации – и про блокаду, и про теракты, и про другие катастрофы – встречали другие исследователи нашего НИИ.

– Я так и предполагал, – сказал «Николай Второй». – Вы ведь тоже в вашем институте пришли к выводу, что наш Луч появился, чтобы мы бесконечно проживали наши трагедии? Которые случались из-за нас же? Империя уничтожена, но Луч заставляет нас заново проживать эти беды, – которых, наверное, и не было бы, если бы мы думали о людях в первую очередь, а не о территориях или величии?

– Ну, – Юрий задумался. – Мы не знаем по-прежнему ничего ни о Луче, ни о том, почему он появился и откуда берутся галлюцинации, ни, тем более, о его предназначении.

– Но какова теория? – спросил мужчина. – Совок наш уничтожен, а земли все равно настолько прокляты и пропитаны несчастьем, что мы все равно будем раз за раз проживать ужасы, через которые раньше проходили другие?

– Да уж, у вас было время подумать! – сказала внезапно Катя, до этого молчавшая.

– А у вас есть другая теория, милая моя? – сказал мужчина.

– Как теория? – переспросил Кучеров. – Если честно, у нас за эти годы никакой теории толком не появилось. То есть, по-вашему, Луч – это наказание за дела наших предков?

* * *

Вернувшись из поездки в Кировск, Алёша, Миша и Марат обнаружили, что в их комнате прибрано, кровати заправлены, из мини-холодильника пропали заплесневевшие булочки и скисшее молоко, а книги вернулись на полки. В комнате пахло то ли сеном, то ли погребом.

– Суседка убиралась, наверное. – сказал Алёша.

– Как-то диковато, – сказал Миша. – Пойду-ка спрошу, как там наша подруга после дороги.

Он вышел в коридор, Марат подошел к окну, подергал ручку, та не поддалась.

– Жаль, хоть форточку сделали бы!

– Меры безопасности, – сказал Алёша и даже сам почувствовал, что в институте стал правильнее обычного. Но за окном виднелось мухоморное поле, Чаща, поэтому да, меры безопасности.

– Да можно разбить. – сказал Марат. – Как бы твой брат сказал сейчас. Надо в следующий раз суседкам оставить что-нибудь.

– А что?

– Надо подумать.

Вернулся Миша.