Хлеб ангелов

Невольно ощущаю ностальгию. Выздоравливающая несостоявшаяся путешественница с книгой на коленях. Читаю “Это мое письмо миру” Эмили Дикинсон, размышляю о ее изоляции, чувстве отчуждения, пустом почтовом ящике. Ее сознание затихло, ее сердце колотилось. Возникает неодолимая потребность тоже написать письмо. Но кому я напишу? Может быть, другой эпохе или временам, когда никого из нас уже не будет. Моему поколению – читай, моему нелепому племени. Письмо тем, кто посещал библейскую школу, читал классиков, заполнял прописи, макая перо в чернильницу, тем, кто учился писать по-письменному, часами играл на улице без присмотра, ночевал в лесу. А если случалось поранить ноги битым стеклом, никому об этом не рассказывал. Письмо, адресованное далекому будущему, призрачным теням вымерших животных, птиц и насекомых, пустым ульям, замшелым соборам, пульпе былых знаний. Умирая, я вспомню о вас, ведь мы вот-вот утратим столько драгоценных вещей, не за горами времена, когда леса заменит изысканная голограмма, когда плоды будут созревать только на радиоактивных деревьях. Когда двухкилометровые акведуки и пешеходные мосты будут оклеивать оскверненными портретами диктаторов нашей эпохи. Я пишу письмо коровам на ярко-зеленых пастбищах. Пишу высокой белой кукурузе и алым тяжелым помидорам, свисающим с перепутанных пышных побегов. Пишу фигуристке, которая вдали от людских глаз кружится на подтаявшем льду пруда. Пишу морю, ветеранам на параде, некогда гордым. Пишу корюшке и тем, кто ее ловит, хот-догам у озера, маршмеллоу на палочке над костром. Содранным коленкам, мухобойкам, ключам от роликовых коньков и флакону синих чернил, который школьница опрокинула на свою парту.

Обмакиваю перо в стеклянную чернильницу, пишу каракулями слова: я – память. Я – кролик, чучело мультяшного персонажа, падающее сквозь пространство. Серебряный слиток, обжегший цепкие пальчики ребенка. Я – полированный спинет, на котором играла бабушка-англичанка, та, что больше не моя бабушка по крови. Я – ее рука, плетущая кружева, ее пальцы и ласки, которых я никогда не знала. Я – комок волос, застрявший в маминой расческе. Я – лодыжки, запястья, ноги и руки непомерной длины. Я – зеленый диван, который раскладывался, превращаясь в кровать. Я – вранье, плодившее другое вранье, я – синие васильки и маргаритки наших увядших венков. Я – свод отцовской стопы, набухшие вены длинных ног матери. Я – веранда вздохов. Узкий пустырь между тротуарами, колючие сорняки, липкая смолка, млечный сок, жимолость. И шершень, чье жало – как благословение.

Незнакомая женщина приносит мне теплый куриный суп. Здесь все так добры, что невольно испытываешь смирение. Приходит врач, говорит, что я смогу выполнить трудовые обязанности, обещает дежурить в кулисах с кислородным баллоном. И все же, полагает он, мой организм не сможет полностью акклиматизироваться в горах. Вспоминаю свои горячие детские мечты о Тибете – как буду здороваться с шерпами на базах альпинистов и вращать молитвенные колеса на Крыше мира. Врач говорит, что состояние здоровья вряд ли позволит мне посещать высокогорные районы. Я существо приземленное, мое место в болотах и не выше уровня моря. Я создана для того, чтобы любоваться горами снизу, но не для того, чтобы на них взбираться.

Свет в Боготе угасает. Мы преодолеваем все трудности. Я обрела новых друзей, которых никогда больше не увижу. Домой везу частичку сердца Боготы, маленький сувенир в золотой оправе – малюсенький осколок изумруда правосудия. Осколок зеленый, как глаза горы, на которую мне не взобраться. Отправляю свое письмо в воздух, помню, что необходимо благодарить природу, почтительно кланяться, сострадать тем, у кого нет ни куска хлеба, ни постели для ночлега, – усталым бродягам, которые все равно находят способ ощутить высшую радость бытия.

5

Последний день года. Играем музыку втроем – сын, дочь и я. Сын засыпает в кресле. Мерцает экран телевизора. На Тихоокеанском побережье высота волн достигла двенадцати метров. Въезд в Вифлеем закрыт. Я сижу на диване с дочерью. Светит синяя луна, и нас омывает свет оттенка индиго, оттенка сапфира – талисмана Фреда по зодиаку. У нас общее сознание. Вот и еще один год прошел. Моя дочь Джесси красива, но сама того не знает. Мой сын плетет ажурные узоры из мелодий, которых не помнит. Внезапно накатывается волна сожаления. Эх, унесла бы она меня в прошлое, с детьми на руках, в наш двор: синий пикап, груша, дверь с москитной сеткой, отец моих детей сонно таращится на нас.

Капитан нашей лодочки с одним синим парусом отправился в путь без меня. Он был мой Капитан, а наша лодка – словно голуби: они ведь отправляются в путь поодиночке, но вместе, все дальше и дальше, всякий раз уходя, чтобы вернуться. Со стихами, с песней, с ребенком, еще с одним ребенком. Теперь я расхаживаю вдоль моря, туда-сюда, совсем как в тот давний день, но песни у меня нет – одни слова. И даже слова не проговариваю и не пишу, а лишь шепчу, а настырные волны их топят. Я совсем как миссис Мьюр

[59]

[Героиня американского фантастического фильма “Миссис Мьюр и призрак” (1947). Молодая вдова и призрак лихого капитана полюбили друг друга, но призрак решил, что их любовь обречена, и наложил на любимую чары. Она забывает всю историю с призраком, проживает долгую несчастливую жизнь, но в итоге воссоединяется с капитаном за гробом.]

, когда она напряженно пыталась все вспомнить, шла по жизни в одиночестве, как казалось со стороны, но в назначенный час ее встретил призрак ее Капитана, дождался.

Он тоже здесь, и мы вальсируем на той самой автостраде, а машины проносятся мимо, и появляются звезды, одна за другой, одобрительно подмигивая. Он улыбается той самой улыбкой, означающей, что мы все те же, есть еще порох в пороховницах. Оглядываюсь по сторонам: никто ничего не заметил; ухожу своей дорогой, качая головой, возвращаюсь в так называемую реальную жизнь. Ради этого и живу – ради тумана, с которым он возвращается. Он дотягивается до меня сквозь все миры, все миры “Божественной комедии”, все стадии метаморфоза у людей, всю пыль сущего, а от меня требуется только одно – затаить дыхание и поверить, и он оказывается рядом на одно мгновение ока, на час, на один такт трепета, в огромном танцзале, где вместо люстры – ледяной хвост тускло сверкающей кометы.

6